Семейский сруб - Дмитрий Гаврилович Сергеев

какое имел, разбазарил, дом продал — люди из милости в баню пустили. Скотины бы лишился, да у Фетиньи ума хватило воспрепятствовать, не дала. На легкий заработок, вишь, подался, станцию какую-то строить — хорошо платили, — объяснил старик, не глядя на Слатина, только подергивая щекой, которая была повернута в сторону непутевого зятя. — Оттуда прибег, считай, вовсе без порток. Теперь вот дожидается, когда меня из дому ногами вперед вынесут, чтобы оттяпать чужую половину. Да только вот ему, — сунул старик фигу почти под нос зятю. Тот о улыбкой посмотрел на жилистую стариковую руку, но не шелохнулся. — Не ухмыляйся, верно говорю, не дождешься!

— А я вот, тятенька, не понимаю, за что на меня поклеп, и при посторонних говорите. Я вам всей душой предан и еще сто лет прожить желаю.

— Ладно, помолчи, слыхали, — успокаиваясь, сказал старик и опять повернулся к Дубилину. — Так-то… — пробормотал он, вспоминая, на чем они прервались. — Выходит, мы-то еще крепче стоим. Есть, знамо, и у нас ощепки, а семья держится. Не то что в Пришлово: как парень в армию, назад не жди. Девки и те бегут, которой удается. А у нас семья стоит! — прибавил он сурово, сверкнув взглядом в другую половину избы, где были женщины. — Мусор весь пронес поверху, как было уже.

— Какой мусор? — не понял Валерка, тоже вглядываясь в угол, где уже не жужжал больше сепаратор.

— Разный: никонианский и новый — антихристовой веры!

— Да при чем антихрист! Сейчас ни в бога, ни в черта не верят, — вмешался Дементий.

— Этого не бреши! Без веры никогда не жили. Это вам кажется, нет веры, а она есть — только лживая. Кончается никонианская власть, кончится и другая! — побагровев, зловеще предрек старик.

Мортя, который втихомолку догрызал вторую шаньгу, при последних словах хозяина благоговейно замер с перекошенным ртом.

— Ты его не слушай, — на ухо Валерке зашептал Дементий. — Он на своей вере помешанный. Теперь таких, как он, во всей семейщине десятка два по дальним углам насобирается разве. — Все равно рушится семейщина, доживает свое, — повернулся он к тестю. — Обошли нас, и далеко обошли. Теперь, чтобы не отстать вовсе, учиться нужно многому. Город, до него хоть далеко, а и на нашу Клиновку влияет. И хорошо влияет — умнеть начали.

— Не замечал хорошего-то влияния, а дурного сколько хочешь. Или мало таких, кто от дому отбился, под суд угадали? У Мелехина вот старший учиться поехал — а будет в тюрьме пять лет бухать вместо института.

Но и Дементий нашел чем козырнуть:

— А Лыткина Афони парень — агрономом в Тырее стал, у председателя нашего — и парень, и девка в институте учатся. Да и без института кто поотирается в городе — другой уже человек, не прежняя темнота.

— Ты вот поотирался в нем, а кто стал? Не мужик и никто.

— Рабочий я, — стукнул Дементий себя в грудь. — Работе разной научился: машину водить, трубы укладывать… Труд теперь во главе всего — геройское дело. Умный кто-то сказал.

— Может, и умный. Только не мужик — по-барски придумал. Мужик отродясь такого не скажет. Это, кто сам про труд позабыл, каков он, такое придумает. А кто вот ими трудится, — показал старик свои крепкие заскорузлые ладони, — понимает: никакое не геройство — обыкновенная работа.

Он выпрямился, головою заслоняя подвешенную у потолка лампочку, — тени заметались по некрашеным бревенчатым стенам. Ожившая борода неострым клином выставилась перед грудью. Так и неся ее приподнятой, Афанасий Прокопьевич твердыми шагами пересек горницу и вышел из дому.

— Облегчиться приспичило, — шепотнул Дементий Валерке, но услышали все.

Нефед зыркнул в его сторону.

— Ты бы поменьше ум выставлял свой, коли нету его, — внушил он.

— От тебе раз, и молчуна проняло, — удивился Слатин. — Ты понаблюдай, парень, — доверительно обратился он к Валерке, — при отце и рта не разинет. Во как приучен. И меня тятя невзлюбил, что молчать не привык.

— Не столько за язык болтливый, сколько за жадность твою, что руки загребущие, — не уважает тебя.

— А то так сами не жадобы? Ты первый за гнилое полено удавишься.

Жилистые пальцы Нефеда, лежавшие на столе, с хрустом стиснулись в здоровенные кулаки. Он с усилием подавил себя, опустил глаза книзу. Лицо с закрытыми веками стало еще суровее. Перемолчав злость, он поднял взгляд, но не на зятя, а на Валерку.

— Счастье для вас, — сказал он, — за деньги отца уговорили пустить. С оплатой у вас не скупятся, — небось, не свои рубли идут. — Нефед, видимо, решил не замечать больше зятя — победила неприязнь к Валерке с его развязными городскими повадками, он был ему противнее десятерых Дементиев. — Я бы тебе, парень, совет один дал…

— Послушай, послушай молчуна, — подтолкнул Слатин Валерку локтем, — в другой раз не скоро заговорит. Он, как цепная собака, зря не лает — сразу рвет.

— …Не совался бы ты через наш порог. Отвели вам половину — так и знайте ее.

— Странно, — всерьез удивился Валерка, глядя в недобрые глаза Нефеда. — Какая может быть причина враждовать нам?

— Так и дружить резону нету.

Секлетинья, неслышно ступая, пришла из кухни, она порезала еще огурцов и принесла их на тарелке добавить на стол.

— Откуда в тебе столько злости? — сказала она, разглядывая желвакастые подвижные скулы мужа. — Есть ли еще что, кроме нее? Гость ведь.

— Кнута не пробовала? — спросил Нефед.

— Одно и знаешь: про кнут напомнить. В нем одном, что ли, сила? Не все и кнут может.

Секлетинья произнесла это тихо, но просто было представить, как может зазвучать ее голос в полную силу — столько в нем было сдержанного накала.

Валерка невольно внимательней посмотрел на ее побледневшее лицо.

— Цыц! — побагровел Нефед.

Секлетинья замолчала. Только, уходя, непокорно блеснула глазами.

— Мне чего надо, кнутом достигну, — постращал Нефед.

Вернулся Афанасий Прокопьевич, зорко окинул всех взглядом и прошел на свое место. С полуведерком обрата в одной руке, в другой держа туесок со сливками, в проеме двери