Мистер Кёнигсберг, который умел любить - Хуан Хасинто Муньос Ренхель

Они сидели в директорском кабинете с разбитыми окнами, из которых открывался вид на Брайант-парк и дымящиеся крыши Нью-Йоркской публичной библиотеки. Уже несколько недель подряд директор компании Купфер и Пол Кёнигсберг были единственными, кто приходил в офис. Утром они сталкивались в коридоре, а потом каждый отправлялся на свое рабочее место и часами не высовывал оттуда носа. Мистер Кёнигсберг погружался в десятки, нет, сотни дел, а внезапно постаревший, изможденный Абрахам Купфер бродил по кабинету, погрузившись в размышления, разговаривая с самим собой и занимаясь, по правде говоря, непонятно чем. И вот, вопреки привычке, в последнее время директор начал здороваться с мистером Кёнигсбергом.

— Я вызвал вас, поскольку считаю, что нам наконец стоит поговорить, — заявил он однажды утром, когда подчиненный вошел в его кабинет.

Мистер Кёнигсберг сел в кожаное кресло и, непроизвольно поглаживая через карман рубашки очки мисс Хиллман, пытался понять, с чего бы у начальника после стольких лет полного безразличия появился к нему неожиданный интерес. За разбитым пыльным окном клубились дым и тучи, принимая странные, тревожные формы.

— Должен признаться, вы меня удивили, — начал Купфер, глядя прямо в глаза мистеру Кёнигсбергу. — Не ожидал от вас.

— Не понимаю, о чем вы, — сухо ответил тот. — Я всегда поступал одинаково. Старался по возможности ничего не менять.

— Совершенно верно. Но, как оказывается, я в вас ошибался.

Купфер подошел к нему со спины, держа в руках два стакана с виски, и один вручил мистеру Кёнигсбергу. Некоторое время тот, не шевелясь, хлопал глазами.

— Простите, льда нет, — произнес Купфер, глядя куда-то в сторону. — С тех пор как отключили свет… все сильно изменилось. Мы столько лет вместе, да? Помните аудит в девяносто третьем? А кризис в две тысячи восьмом?

— Перемены — понятие относительное.

— Не для простых смертных, Пол. Можно я буду называть вас по имени? Другие меняются, их уносит волной, как морские водоросли. А вы сверхчеловек, вы вне времени, вне обстоятельств. — Он поднял стакан, прикоснулся им к стакану Кенигсберга и сделал глоток.

Смущенный непринужденным обращением начальника, Пол вздрогнул. Он понюхал виски, но не притронулся к нему и поставил на стол.

— Но все остальное меняется. И мое представление о вас тоже. После того как деньги потеряли значение, те, кто еще уцелел после вторжения, уже не появляются в офисе. Они справлялись со всеми трудностями, пока не исчезла хоть какая-то надежда на оплату. Но только не вы. Вы другой. — Директор Купфер помолчал, потом чуть с усмешкой сказал: — Вы, Пол, надо признать, умеете любить и по-настоящему любите свое дело.

Мистер Кёнигсберг кивнул — может быть, впервые соглашаясь с услышанным, а может, просто желая закончить этот незапланированный разговор. Он не понимал, в чем тут суть, ему всегда было тяжело общаться с такими, как Купфер, — уверенными в себе, опытными, изъясняющимися на другом языке и завлекающими его в какие-то сомнительные предприятия.

— Честно скажу, раньше я считал вас идиотом. — И Купфер налил себе еще виски. — Круглым дураком, понимаете?

— Да, сэр.

— Как же я ошибался. Помните, ваши коллеги заперли вас в туалете на два часа? Черт, разве такое забудешь? Мы собрались у дверей — правление в полном составе, даже занудный Шнайдер. Все покатывались со смеху, а вы кричали, что теряете бесценное время.

— Помню, сэр. Вы действительно покатывались со смеху.

— А как все ваши карандаши приклеили к столу? То ли Такер, то ли Хиллман — не помню, кто именно. Эти двое всегда что-нибудь выдумывали. Умора, да и только.

— Конечно, сэр.

— И теперь они все мертвы: Эллисон, Такер, Розенхайм, Хаббл, советники, клиенты, курьеры, даже проклятые таксисты. Все, кроме вас. Вы сверхчеловек. Только на вас все это и держится. — Он обвел кабинет пальцем. — И при этом вы даже не просили меня о досрочном выходе на пенсию!

— Мне еще нет шестидесяти, сэр.

Директор Купфер встал, мистер Кёнигсберг вскочил с места вслед за ним, и они оказались лицом к лицу.

— Поднимем еще один тост, — громко произнес директор. — За нашу компанию!

Когда новоприбывшие начали заполнять офисы «Голд энд Купфер», мистеру Кёнигсбергу пришлось упорно защищать свои позиции. Каждый вечер перед уходом он переворачивал свой стул вверх ногами и прикреплял его к столу U-образным замком. За одну ночь почти двести чужеродных существ оккупировали остальные столы, расселились в центральной галерее, в кабинетах и ячейках. Они приходили всегда в срок, без опозданий, тут же доставали из тубусов непонятные листы бумаги и без промедления принимались их складывать, крутить так и этак, изгибать, следуя какому-то непонятному алгоритму. При этом непрерывно щелкали языками — ритмично, мучительно навязчиво. Работу никогда не прекращали все одновременно — они менялись по очереди, словно подчиняясь общему неумолимому пульсу, не дающему ни минуты покоя и тишины. В конце дня, завершив свои загадочные манипуляции, они снова сворачивали листы, убирали их в тубусы и возвращались домой.

Примерно в это же время мистер Кёнигсберг перестал встречать директора Купфера.

Захватчики оккупировали все — не только здание, но и весь город, вероятно, даже весь мир. Мистер Кёнигсберг уже забыл, когда в последний раз видел другого человека. На работе он вынужден был приспособиться, принять новые правила и привыкнуть к странным обычаям новых коллег. Они были пунктуальны, дисциплинированны, но Пол не понимал, в чем смысл их бесплодной возни с бумагой. Сам же он выкладывался как никогда — успевал завершить больше дел и довел эффективность до немыслимых высот. Пришлось менять и время обеда. Пол внимательно изучил принцип, по которому пришельцы собирались группами в столовой, заключил, что они условно разделили этаж на сектора, и ждал своей очереди. Ему не хотелось выделяться и привлекать внимание. Чужаки свободно общались между собой, но мистер Кёнигсберг не смог уяснить, как именно. Он старался ни с кем не заговаривать, быть как все, заниматься своими делами, не задерживаться в коридорах, не участвовать в мероприятиях вне офиса и игнорировал шепот за спиной. Его жизнь шла почти как прежде, лишь с незначительными изменениями.

Он сдвинул время обеда на сорок семь минут позже обычного. Ведь он был гибким человеком и теперь брал с собой на работу половину холодного сэндвича, которую съедал в первой половине дня за пару минут, вычтенных из десятиминутного перерыва, предназначенного, чтобы выпить литр воды. Эта маленькая хитрость помогала ему дотянуть до обеда без громкого урчания в животе. Только спустя месяцы, сидя в столовой, он заметил