Мистер Кёнигсберг, который умел любить - Хуан Хасинто Муньос Ренхель

— доски и парты погребло под грудами щебня, и прошлое стало еще более недосягаемым, безвозвратным. Но, учитывая, как потом развивались события, это уже почти не имело значения. Теперь его одноклассники, вероятно, тоже давно исчезли с лица земли, словно растворились в воздухе. Подобно коллегам по работе. Снаружи, как и в офисе, не осталось ни одной живой души. Мистер Кёнигсберг уже давно не встречал никого, кроме инопланетян. И хотя жизнь стала куда проще, он не любил наступать на одни и те же грабли. А потому, раз здание компании еще оставалось на месте, он решил по-прежнему ходить туда, где когда-то был не один, чтобы примириться с прошлым и попытаться сложить в одно целое разбитые воспоминания.

Годы, проведенные в «Голд энд Купфер», были, разумеется, совсем не похожи на школьные. Те времена ушли бесповоротно. Тогда его никто не уважал. В офисе же ему редко стреляли в шею из шариковых ручек — а если такое и случалось, обычно перед отпусками, то стоило резко встать и стукнуть кулаком по столу, чтобы насмешники присмирели. Ну, разве что вдобавок погрозишь пальцем — для порядка. Порой шутники отступали настолько быстро, что он чувствовал себя неловко, будто вмешивался в чужие дела. Ему еще только предстояло научиться дозировать свой авторитет.

Однажды в восьмом классе рыжий Ронни после уроков целый час давил ему на руку шипованным ботинком, пока Пит Маккензи не сказал, что хватит. В офисе такого случиться не могло. Если Розенхайм или Такер загоняли его в лифт, нужно было лишь не отрываясь смотреть на кнопки в ожидании, когда войдет кто-то еще, — и почти всегда удавалось избежать неприятностей.

Мистер Кёнигсберг пытался внедрить новые привычки в свой распорядок дня. Каждое утро задерживался у кофемашины, хотя никогда ею не пользовался. Проходил мимо своего прежнего места в столовой, пусть ему уже и не позволяли там сидеть. Изредка навещал ячейки коллег, с которыми когда-то сотрудничал. И конечно, часто заглядывал к мисс Хиллман. Иногда даже устраивался в кресле директора Купфера, пытался подстроить под себя его кожаное сиденье и представлял, как раздает приказы. Но и эти воспоминания постепенно вытеснялись деятельностью пришельцев, которые заполняли все вокруг и непрерывно порождали новые ситуации.

Когда он в последний раз вошел в лифт, чтобы вспомнить, как удобно было ездить на нем до отключения электричества, внутри уже стоял один из пришельцев — и оба рухнули вместе на четыре пролета вниз, в глубины шахты.

В ловушке они провели двадцать четыре часа. После такого разве станешь придавать значение шалостям Розенхайма или Такера в лифте? Едва оправившись от удара, мистер Кёнигсберг и инопланетянин вскочили и разошлись по углам, стараясь не соприкасаться. Чужак не сдвинулся с места, пока тусклая лампочка над головой не погасла окончательно. В темноте мистер Кёнигсберг слышал в каком-то метре от себя его квохтанье и щелканье. Он боялся, что тот в любой момент набросится, — но нет, новый коллега словно бы намеревался довести его до нервного срыва своей неподвижностью. Будто это игра такая.

Только когда мрак целиком поглотил их силуэты, оба опустились на пол кабины.

— Не приближайся ко мне! — выкрикнул Пол Кёнигсберг спустя некоторое время. — Что за дела? Наверняка мы упали из-за ваших козней.

Чужак пошевелился, затряс своими перепончатыми конечностями и еще громче застрекотал. Казалось, он злится. Однако снова попытался дотронуться чем-то холодным до колена Пола.

— Что такое? Чего ты от меня хочешь? — спросил он. — Это мне?

Он не понимал, что происходит, ведь они были совершенно незнакомы. И тем не менее неуверенно протянул руку. Существо словно давало ему указания. Их руки встретились. Инопланетянин вручил ему металлический предмет конической формы с округлым концом, похожий на редьку или волчок. Мистер Кёнигсберг схватил его и фыркнул от отвращения, коснувшись желеобразных отростков.

Он ощупал предмет в темноте, повертел его, сжал, насколько хватило сил. Тот был плотным, непривычно тяжелым и ничуть не нагревался от тепла руки.

— И что мне с этим делать?

Приставь к виску и прострели себе голову, язвительно ответил товарищ по несчастью.

Подбрось его в воздух — и он вытащит нас отсюда целыми и невредимыми.

— Здесь есть какая-то кнопка? На нее надо нажать?

Открути верхушку — и выскочит лестница. Разве не ясно? Это же проще простого! Любой марсианский ребенок двух лет справился бы с этим на раз-два. Подумать только, мы тут уже несколько часов торчим!

— Перестань щелкать! Я не понимаю ни слова!

Мистер Кёнигсберг тут же пожалел о сказанном: не стоило упоминать слова. Говорить по-человечески, имея лишь слизистые перепонки, наверняка очень трудно. Выходит сплошное бульканье.

Мистер Кёнигсберг устал, хотел пить, в желудке урчало. Он начал простукивать металлическим волчком стены лифта, пытаясь отыскать щель, через которую можно было выбраться из кабины. Тук-тук, тук-тук — ритм успокаивал, но тревога росла.

Хватит! Прекрати, ради бога! Приставь его к виску и выстрели себе в голову! — взвыл пришелец, словно одержимый размахивая конечностями.

— Любое дело требует дисциплины, — попытался успокоить его Кёнигсберг.

И тут спутник схватил его за руки — началась борьба. Кёнигсберг никогда не занимался спортом, поддерживая физическую активность только посредством долгих прогулок, и потому скоро уступил. Он почувствовал, как его руки слабеют, как чужие конечности подталкивают их к его собственному рту и вкладывают предмет ему между губ. В ту же секунду голод и жажда исчезли. В рот ничего не попало, он ничего не глотал, но в желудке появилось странное ощущение сытости.

Ты всегда был никчемным! — фыркнул пришелец. — Бездарь! Все ведь так просто!

И оба снова разошлись по углам.

Когда сквозь щель в дверях на четвертом этаже начала пробиваться полоска света, никто не пришел их спасать. Они слышали, как инопланетяне занимают свои места на утренней планерке, открывают тубусы и принимаются шуршать бумагой. И когда свет померк, Полу Кёнигсбергу снова пришлось сесть и хлебнуть из металлического волчка. В полутьме Пол разглядывал своего спутника, поскольку дал себе слово внимательнее относиться к другим. Тот был чрезмерно сухощав, кажется, даже по сравнению со своими соплеменниками, чуть сутул, с длинной шеей, широким лбом и напоминающим орлиный клюв наростом между глазами. Только теперь мистер Кёнигсберг понял, насколько они похожи. Как две стороны одной монеты. Можно сказать, он встретил своего двойника с другого конца галактики. Ведь ни один из двухсот сотрудников не заметил его отсутствия — так же, как коллеги не заметили бы исчезновения Пола. Взглянув на них сверху, сторонний наблюдатель наверняка отметил бы даже сходство поз, обреченность, с которой они оба всматривались