Мистер Кёнигсберг, который умел любить - Хуан Хасинто Муньос Ренхель

нечто ужасающее: щелчки, которые издавали его коллеги, производились не языком — у них просто отсутствовал рот. На его месте зияла пустота — некое прямоугольное отверстие, в котором ничего не было видно. Словно окно в другой мир. Тогда мистер Кёнигсберг осознал, как мало внимания он уделял анатомии своих новых соседей. Он почти не смотрел на них и теперь боялся повторить ошибку, которую допустил с прежними сотрудниками, чьи лица едва припоминал. Повторить ту же оплошность недопустимо. В жизни не стоит ни на что надеяться — то, что кажется постоянным сегодня, завтра может раствориться в воздухе. Сейчас прямо перед Полом сидел целый ряд существ из космоса. Требовалось всего лишь поднять взгляд от тарелки и уделить наблюдению пару секунд. Мистер Кёнигсберг решил приступить к этой задаче на днях.

Выходя из офиса, он видел уже другой пейзаж. Крыши самых высоких зданий венчали органические мясистые наросты, спускавшиеся по фасадам, словно щупальца, и служившие огромными горками. Смог, прежде всегда висевший над небоскребами Нью-Йорка, исчез — небо стало ясным. А на земле у многих подъездов громоздились горы вязкой грязи, в которую наперегонки бросались дети пришельцев, чтобы оставить в ней отпечатки своих тел. И, что еще хуже, на улицах порой выстраивались длинные очереди инопланетян — бессмысленные, бесцельные, преграждавшие дорогу. Мистеру Кёнигсбергу приходилось огибать их, делать записи и расчеты, чтобы не задерживаться в своих еженедельных маршрутах. Бар «Элдер Грин» в его районе снова был переполнен, как в лучшие времена. Там поселили колонии тлей, из которых новые соседи добывали патоку. Казалось, пришельцы были от нее зависимы и почти каждую ночь дрались между собой за сладкие остатки.

«Даже не думай просить у нас чего-нибудь выпить», — слышал мистер Кёнигсберг, проходя мимо. Ему казалось, что именно так переводятся эти щелчки, исходящие то ли из бронхов, то ли из жабр.

«Не ходи здесь, перейди на другую сторону», — предупреждали они, указывая на него своими конечностями, как раньше, когда он был тщедушным подростком с прыщавым лицом, говорили ему взрослые.

Стоило Полу приблизиться, стрекотание усиливалось. Чужестранцы вскидывали верхние конечности и волнообразно двигали ими в воздухе. Провалы их несуществующих ртов разверзались одновременно, и все вместе они демонстрировали в их глубине нездешний багровый закат.

— Я жил здесь еще до вас, нахальные иммигранты, и буду ходить, где хочу.

«Тьфу на тебя, отсталый туземец! Ну его, не будем с ним связываться». — И пришельцы в страхе расползались, кудахча как курицы.

По крайней мере, мистеру Кёнигсбергу так казалось.

Иногда мистер Кёнигсберг вспоминал свои школьные годы и вместе с грустью сразу же ощущал множество запахов: облако меловой пыли, едкую вонь хлорки на лестницах и в коридорах, кисло-сладкий дух макарон с томатным соусом, поднимавшийся из столовой. Приметы давно и навсегда исчезнувшего прошлого. Затем накатывала первозданная, почти болезненная память о том, как он точил карандаши у мусорного ведра, постоянно оглядываясь, не подкрадывается ли кто, чтобы дать по ушам. Такие минуты и формировали его характер. Мысленно вглядываясь в медленно осыпающиеся стружки, Пол невольно вспоминал лица одноклассников: бесстрашного задиры Пита Маккензи, всегда готового его прикрыть Барта Диллера, толстяка Эла, рыжего Ронни и остальных. И свет — тот самый, особенно ясный, косой послеполуденный свет. В те далекие времена он видел все иначе — точечно, будто повязка на глазах заставляла глядеть через крохотное отверстие. Он не умел соединять отдельные действия воедино, смотреть на них одновременно, как на длинный список дел, который теперь знал под названием «жизнь». Если нужно было пройти между партами, чтобы выбросить в корзину крошки от ластика, он не мог думать ни о чем другом. После этого момента ничего не существовало, время кончалось именно там, и за тем рубежом он не мог представить себе вообще ничего.

Когда толстяк Эл в пятом классе преградил ему путь, это была единственная мысль, занимавшая его голову. Маленький Пол, хоть и замечал из-за квадратных очков злые ухмылки товарищей, все равно не ослабил решимости исполнить свой долг: его рука не дрогнула, держа строго горизонтально, параллельно полулист с крошками ластика, оставшимися в точности там, где он только что стирал карандашные записи. Но Эл Ротшильд сделался препятствием не по злому умыслу. Он всего лишь пытался произвести впечатление на Лизу Тейлор — девочку, сводившую с ума всех мальчишек с первого дня начальной школы, — как всегда, рассказывая ей о последнем фильме, который ему удалось посмотреть почти под утро. Проблема была в том, что обогнуть жирного Эла, полностью перекрывшего собой проход между партами, было попросту невозможно. Пол сразу занял оборону и предупредил тех, кто уже шептался рядом, чтобы ни в коем случае не толкнули его под руку. Но в этот раз целью злоумышленников был отнюдь не лист с катышками ластика.

Не успел никто опомниться, как Пит Маккензи и Барт Диллер стянули с толстяка Эла штаны до щиколоток. Класс взорвался хохотом. Несколько человек ринулись к двери — караулить, не идет ли мисс Солтер. В центре всей сцены застенчивая светловолосая Лиза закрыла лицо руками, но продолжала смотреть сквозь пальцы. Эл бормотал: «Нет, Пит! Пит, пожалуйста!» Попытался сделать шаг — и растянулся на полу. Таким он и остался навсегда в памяти всего пятого класса: лежащим лицом вниз, с двумя складками жира на спине и выглядывающими из-под резинки трусов ягодицами.

Как и сам Кёнигсберг, толстяк Эл, Альфонс Ротшильд, чаще других становился объектом насмешек и издевок. У маленького Пола в тот день почти не оставалось выбора. Он смотрел на всхлипывающего Эла. Они знали друг друга с детсада. С одной стороны, поверженный товарищ был действительно огромен и, вероятно, даже не догадывался, что обладал немалой силой. Возможно, пришла пора им объединиться и что-то предпринять. С другой — у Пола была миссия.

Он оглянулся на тех, кто уже тыкал в него пальцами. И больше не раздумывал. Едва Эл попытался подняться, Пол решительно шагнул вперед и, наступив на его жирный зад, преодолел препятствие. Не теряя ни секунды, он подбежал к мусорной корзине и стряхнул крошки с листа. Он знал: по возвращении на фоне всеобщего веселья его ждут особенно злобные подзатыльники — класс накажет его за отсутствие солидарности. Но он не мог иначе. Задача выполнена — с последствиями он разберется потом.

Когда школу, в которой учился Кёнигсберг, сносили ради строительства пятиэтажной парковки, в небо поднялось облако мела, напоминающее атомный гриб. Оно осело тонкой белой пылью на окружающие здания. Вместе с этим пылевым покровом исчезли все уголки детства Пола