Мистер Кёнигсберг, который умел любить - Хуан Хасинто Муньос Ренхель

бы под воздействием чуждой атмосферы разложение тел происходило в противоречии с биологическими процессами. Внутренности затвердели, снабдив городское пространство причудливыми рельефами. Однако небольшое число трупов вовсе не свидетельствовало о том, что вид вымер скоропостижно. Мистер Кёнигсберг никогда не принимал эту теорию. Инопланетяне ушли так же внезапно, как и появились, — без объяснений и предупреждений. Такая у них была манера.

Та среда, 24 апреля, стала для мистера Кёнигсберга непростым днем. Да и кто бы в его положении не потерял почву под ногами. Когда он окончательно убедился, что в компании не осталось ни одного сотрудника, пришлось срочно разрабатывать план действий и видоизменять почти все привычные процедуры. Накануне его мучил тревожный сон — будто бы потолок в комнате светится фиолетовыми всполохами. Но даже в самых страшных кошмарах он не мог представить, с чем ему придется столкнуться в реальности. Безусловно, он продолжит сидеть за своим столом — иначе и быть не может. Но перерывы перераспределились. Больше не нужно стоять в очереди в туалет, и нет никакого смысла планировать время на бухгалтерию. Еда, принесенная из дома, спасала — кухня была закрыта, да теперь он даже не знал, когда и как туда заходить. Необходимость в рабочих сменах отпала, и Пол ломал голову: продолжать ли обедать в обычное время или вернуться к прежнему режиму и перенести перерыв на сорок семь минут раньше? Что делать с половинкой сэндвича? Садиться ли во время трапезы на старое место? Какой из прежних ритуалов для него более органичен? Казалось, все они сложились чисто случайно.

Рабочий день затянулся до наступления темноты. Раньше мистеру Кёнигсбергу никогда бы не пришло в голову покинуть «Голд энд Купфер», пока он не наверстает потерянное в лифте время и не завершит все накопившиеся дела. Он шел по пустынным проспектам почти в полном одиночестве. Пересекая реку по мосту и углубляясь в свой район, он начал напевать, затем засвистел. Ему понадобилось еще несколько дней, чтобы привыкнуть к новой реальности, и недели, чтобы разгрести горы папок в архиве.

Но когда все было закончено, Пол вдруг ощутил странную свободу.

Он не мог понять, из чего она проистекала: из безмолвной тишины, что сопровождала его повсюду, или из овладевшего им необычайного спокойствия. Мистер Кёнигсберг начал совершать поступки, которые раньше казались ему немыслимыми. Например, он решил есть утренний сэндвич на улице, сидя на каменной ограде перед Нью-Йоркской публичной библиотекой и глядя на опустевший парк. Потом налил в контейнер литр воды, что позволяло ему выиграть время, и в этот момент почувствовал себя едва ли не самым диким и непредсказуемым человеком на земле. А ведь, как это ни смешно, в такие минуты он и вел себя как самый дикий и непредсказуемый человек на свете. Когда немного погодя в городе начали появляться первые ростки зелени, Пол принял очередное безумное решение: каждый день на перерыве выносить горшок с подсолнухом из офиса на улицу.

Там, нежась в мягких лучах весеннего солнца посреди пустого серого пространства, он и его искусственный цветок наслаждались новой, странной тишиной этого мира.

Хотя мистер Кёнигсберг пережил падение двух цивилизаций — исчезновение с лица земли двух совершенно разных биологических видов — и считал себя самым диким человеком на планете, он все равно отводил воскресные утра для телефонных разговоров с матерью.

В заброшенном магазине на Парк-авеню он добыл несколько солнечных батарей для питания бытовой техники. Чтобы попасть в торговый зал, ему пришлось разбить самое маленькое окно, смахнуть осколки и протиснуться внутрь. Законы давно не работали, и не было уже ни полиции, ни правосудия, но мистер Кёнигсберг все еще считал, что есть пределы, которые нельзя переступать. Поэтому к своему счету за батареи он добавил сумму за ремонт разбитого стекла. Поскольку его компания уже много месяцев не переводила зарплату, вместо наличных он стал оставлять записки с указанием взыскать деньги с «Голд энд Купфер» от его имени. Это вынуждало Пола постоянно носить в кармане блокнот и вести сложные подсчеты.

Зато он мог приобретать все необходимое. И теперь мистер Кёнигсберг снова нажал кнопку воспроизведения на автоответчике и услышал голос матери, который с тех пор, как реальность рухнула, стал чуть более выразительным и мужественным.

— У тебя все хорошо, Пол?

— Да, мама.

Теперь ему попадался только просроченный хлеб, так что тостер долго оставался нетронутым, и ему приходилось каждый раз находить себе дело на то время, пока он разговаривал с матерью.

— Больше не занимаешься своими глупостями?

— Нет, мама.

Он поднес платок к линзам очков и сделал тридцать легких круговых движений по часовой стрелке.

— Я очень волнуюсь за тебя. И не заслужила такого беспокойства. Ты так ни с кем и не встречаешься? Ни с одной девушкой? Найди хоть кого-нибудь, хоть ленивую и никчемную, которая никогда швабру в руках не держала. Не можешь же ты всю жизнь провести бобылем.

— Боюсь, что так и будет, — ответил мистер Кёнигсберг, принимаясь водить платком по линзе в противоположном направлении.

Мама не могла знать, что он останется последним человеком на планете. Сам же он об этом догадывался, когда записывал наставления от ее имени в телефонной будке, — но сохранял видимость прежней жизни. Боролся за обыденность, цеплялся за иллюзии.

— Пусть даже распутница. Или неблагодарная, вроде тебя. Какая разница! Найдешь ту, которая согласна тебя выносить, — и ладно.

Вечная песня, заезженная пластинка. Мистер Кёнигсберг уставился в неопределенную точку, хмуря брови, слегка приоткрыв рот. Двадцать семь… двадцать восемь… двадцать девять. Мать никогда в него не верила, не имела ни тени надежды, что он способен чего-то достичь. И не видела в нем ни капли пользы.

— Помнишь, я тебе с детства говорила: ты никогда не найдешь того, кто станет тебя терпеть? — продолжил голос.

— Да, помню.

— И была права. Хоть мне было горько, но я была права. Как всегда.

Мистер Кёнигсберг принялся начищать вторую линзу. Закрыл глаза. Сделал медленный вдох. Все окна в квартире были распахнуты настежь, но с улицы не доносилось ни звука. Мир по-прежнему переливался спокойствием и благостной гармонией.

— Видно, мне на роду написано вырастить такое ничтожество. Видит Господь, я старалась сделать из тебя человека, но ты ведь упрям как осел. Всегда сумасбродничал, мать ни во что не ставил. Ты меня слышишь, Пол?

— Сейчас двенадцать двадцать шесть, мне надо…

— А признайся, тебе всегда нравились шлюшки, с малых лет. Вроде Лизы Тейлор, которая выставляла напоказ свою грудь, когда еще и показывать-то было нечего. Наверняка ты нашел себе в офисе такую же…