Мистер Кёнигсберг, который умел любить - Хуан Хасинто Муньос Ренхель

Лето выдалось особенно жарким. Ньюйоркцы, массово покинувшие город в самый знойный период, оставили мегаполис пустым. Туристы почти не прибывали, и без активности новых пришельцев городская жизнь давно бы угасла. К тому времени уже исчезли деревья, в тени которых раньше можно было хоть на время спрятаться от палящего солнца. Улицы покрылись слизистыми следами, похожими то ли на яичный белок, то ли на сброшенную кожу, и создавалось впечатление, будто мир медленно тает. В конце августа звонки от матери прекратились.

Пол Кёнигсберг прождал еще три воскресенья. Потом не выдержал. Достал с антресолей старый автоответчик и подключил его к телефонной линии в своей квартире. В некоторых районах вновь смогли настроить прежнюю проводную связь, но вернуть кабельный интернет или телевидение даже не надеялись. В тот день мистер Кёнигсберг отправился на Манхэттен через мост Куинсборо, миновал выжженный и опустошенный Центральный парк и обнаружил одну из последних уцелевших телефонных будок Нью-Йорка на пересечении Вест-Энд-авеню с Девяностой улицей, западнее Пятой авеню.

Он позвонил себе домой и, кое-как имитируя женский голос, наговорил на автоответчик записанные в блокноте сообщения.

На самом деле с тех пор, как рухнули все транспортные сети — метро ходить перестало, автобусы отменили, дороги каждое утро перекрывались, а такси водители побросали прямо на улицах, — у мистера Кёнигсберга появилось даже больше вариантов добраться из точки А в точку Б. К привычным мостам — Куинсборо, Бруклинскому, Вильямсбургскому, Манхэттенскому и, чуть севернее, Роберта Кеннеди и Острова Уорде — добавился тоннель в Мидтауне, который теперь, в отсутствие транспорта, можно было пройти пешком. А еще пришельцы построили новый мост. Он начинался на старом паромном причале Гринпойнт и вел к больнице Тиш на Первой авеню — прямо к офису мистера Кёнигсберга.

Люди по нему не ходили. Распространилось мнение, будто это не что иное, как масса органического вещества, какой уж тут мост. Сначала сооружение прозвали «гнездом змеиных испражнений», но вскоре за ним закрепилось более звучное наименование — Аркада дьявола. Говорили, что мост весь усеян ловушками, что, ступив на него, можно намертво прилипнуть к вязкой поверхности и медленно провалиться сквозь нее, что там на каждом шагу зияют дыры, похожие на колючие пасти, что это уродство портит весь вид и конструкция, настолько чудовищная и безвкусная снаружи, внутри должна быть и вовсе ужасающей. Но мистер Кёнигсберг всегда умел отодвинуть предубеждения в сторону ради более высокой цели. Нужно идти на работу — и нечего высасывать из пальца отговорки. Окружающие, казалось, не разделяли ни его убеждений, ни твердости в их претворении в жизнь. С тех пор как все началось, мистер Кёнигсберг наслушался всяких оправданий бездействия. Правда, следует сказать, у такого народа была слабая мораль и отсутствовали принципы, вот почему эти люди исчезали и гибли каждый день как мухи.

— Идет война! — сказали ему двое последних коллег по работе. — Разве ты не видишь? Надо что-то делать.

— А именно?

— Хоть что-нибудь, пока нас всех не перебили и не уничтожили наш мир.

— Запишите это на доске предложений. Если хотите поменять приоритеты, нужно соблюсти процедуру.

Но происходило это не только в офисе. К досаде мистера Кёнигсберга, на улице он постоянно сталкивался с осуждением. Горожане одергивали его каждый раз, когда он шел по проспекту с высоко поднятой головой, ничуть не таясь, словно ему нечего скрывать. А вечером, возвращаясь затемно домой, он слышал, как из всех углов ему шепчут: «Идите к нам, здесь безопасно». Лишь когда он решительно поднимался на «мост пришельцев», не заботясь о том, что после придется часами отчищать слизь с обуви, — лишь тогда ему вслед осмеливались кричать и даже выть с неподдельным отчаянием.

— Я не идиот! — отвечал Пол. — Найду время и наведу блеск.

Порой толпившиеся под Аркадой дьявола подростки подбадривали его. Казалось, только они в новом мире сохраняли каплю стойкости. Остальные лишь влачили жалкое существование, прячась по подвалам и норам. Социальное равновесие изменилось, и сородичи мистера Кёнигсберга оказались не готовы к переменам. Только немногие решились пойти в услужение к захватчикам и занимались исключительно грязной и унизительной работой: выгуливали сферические зеркала, вырывали последние клочки травы на лужайках перед домами, добывали для пришельцев тонны баллончиков с аэрозолем или, раскрасив себя целиком — тело, одежду, лицо — в цвет персиковой мякоти, неподвижно стояли на перекрестках, как живые скульптуры.

Мистеру Кёнигсбергу все это было безразлично. Он не переживал никаких экзистенциальных кризисов и не задавался вопросами о смысле своих действий. За ним оставалось рабочее место в компании «Голд энд Купфер» в самом центре Мидтауна, напротив Нью-Йоркской публичной библиотеки. И этого оказалось достаточно, чтобы ни о чем больше не думать. Если остальные терялись, значит, у них не имелось функции. Он же, напротив, ежедневно ходил на службу, огибая препятствия, расширяя свои маршруты, потому что был человеком серьезным, деловым и в то же время гибким.

И вот в один из рабочих дней он нашел на тротуаре у пересечения Сороковой улицы и Мэдисон-авеню очки. Большие легкие очки с круглыми стеклами, точь-в-точь как у мисс Хиллман. Они никак не могли ей принадлежать — ведь его возлюбленная без них ничего не видела, а линз за прошедшие двадцать с хвостиком лет никогда не носила.

И тем не менее это определенно были очки мисс Хиллман.

Каждое воскресное утро, шел ли дождь или светило солнце, мистер Кёнигсберг в один и тот же час нажимал кнопку воспроизведения на своем автоответчике.

— Пол, у тебя все хорошо? — звучал голос матери.

— Да, мама, — отвечал он, стискивая в руках тостер.

— Или ты опять наделал глупостей? — спрашивал автоответчик.

— Нет, мама.

С тех пор как в городе стало невозможно купить свежую буханку, он удвоил потребление хлеба в нарезке. И поэтому теперь приходилось тратить куда больше времени на поддержание тостера в идеальном состоянии.

— Когда ты перестанешь меня расстраивать? Тебе прекрасно известно, что у меня больное сердце и целый букет наследственных заболеваний. Я не переживу этих ежедневных ударов, этих вечных тревог и страданий.

— Вообще-то от инфаркта умер папа.

— Да что ты знаешь-то! Все случилось, когда ты был еще ребенком. И у твоего деда тоже отказало сердце.

— У папиного отца, а не твоего, мама.

— Боже, как я несчастна… Что я натворила в прошлой жизни? Чем заслужила такую судьбу? За какие грехи мне это наказание? — Голос на автоответчике умолк, и на том конце провода чрезмерно громко шмыгнули носом. — Когда в молодости я смотрела на своих подруг