Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

— Мы не вправе никого исключить. Кто захочет прийти, придет. Но входные билеты не должны продаваться. Мы хотим обесценить[?] это мероприятие для снобов, сделав его бесплатным. Даже уборщик писсуаров будет иметь свободный и беспрепятственный доступ. — Правда, Фалтин хочет, чтобы каждый, кто намеревается прийти, прежде забрал входной билет и самолично внес свое[?] имя в список. Ему хотелось бы знать, кто предпочтет прогулять даже такое комфортное и приятное поминовение.

— Вы в самом деле всё очень тщательно продумали.

— Фалтин надеется, что наш пример найдет подражателей — по крайней мере, в столице.

— Когда же должен состояться — этот концерт — или день поминовения?

— Раньше Нового года, скорее всего, ничего не получится. Приготовления займут много времени.

— Гробы должны быть вынесены. — Кажется, я цитирую Фалтина. Их всегда выносят. В любом случае. — Для Николая, по крайней мере, это будет настоящим событием.

— О нем я думал в первую очередь.

Эгиль подошел к шкафу, достал бутылку коньяку и две рюмки, налил себе и Гемме.

— За успех — дня поминовения! — сказала она.

— Боже, — отозвался он, — а что нам еще остается? Мы, как-никак, пусть и не очень сильно, но любили его.

II. Празднование Йоля

Адольф Хавьер Фалтин был теперь очень одинок. Его приятели-сверстники умерли или превратились в высохших эгоистичных стариков не способных на воодушевляющие порывы. Его дети разъехались из города. Его домом по-прежнему управляла госпожа Ларссон, чьи властные притязания с годами только умножились. Туда едва ли еще наведывались посторонние люди. Недовольное или даже возмущенное лицо этой женщины, ее язвительные замечания, отсутствие у нее готовности хоть немного поухаживать за гостями — все это отпугивало даже самых терпеливых посетителей. Она все больше и больше завладевала своим работодателем. Потоком неподобающих, жутких слов окружала она его, стряпала для него, поддерживала в порядке одежду, наводняла помещения моющими щелочными растворами, покрывала лаком полы, выискивала пылинки на мебели и запретила ему заходить почти во все комнаты, потому что иначе, дескать, там опять станет грязно. Между ними никогда не было интимных отношений; он мог бы, следовательно, отказаться от услуг экономки, уволить ее. Но мало-помалу он стал чувствовать, что для таких решений слишком слаб. Если за два десятка лет дело не дошло до разрыва между ними — а поводы к тому порой бывали достаточно вескими, — то теперь, говоря по правде, чего-то подобного едва ли стоит ждать. Да и какое преимущество получил бы он, если бы в его возрасте взял в дом другую, неизвестную помощницу? Эта Неизвестная стала бы, как и ее предшественница, предъявлять ему требования — и, возможно, такие, выполнять которые было бы еще труднее. Не говоря уже о том, что порядочность госпожи Ларссон ни малейших сомнений не вызывала. Он с самого начала считал своим законным правом пропускать мимо ушей увещевания и вопли экономки. Он преступал все ее заповеди и запреты. Он пачкал только что покрытые лаком полы, он растранжиривал дрова и уголь, он курил, даже если гардины были недавно постиранными. Он прожигал дырки в ковре. Он пользовался ночным горшком, хотя она называла это свинством. Он спал, лишь наполовину настолько тепло укрытый, насколько считала необходимым она; а пуховые одеяла попросту сбрасывал на пол. Он не допускал, чтобы на ногах у него были шерстяные носки. Он пил такой крепкий кофе, «что это просто грех», а госпоже Ларссон приходилось «довольствоваться помоями» (как она сама выражалась). За завтраком он выпивал полбутылки вина, а не стаканчик шнапса, как другие мужчины, умеющие экономно вести хозяйство. Ее протесты были бесконечными, ее советы — тоже. Однако, несмотря на его вопиющие заблуждения, она продолжала о нем заботиться. — И в душе считала его значительным человеком. Доктор Бострём был последним частым гостем в доме Фалтина. Над ним госпожа Ларссон не имела никакой власти. Ей не просто не удалось отпугнуть его или приспособить к приятному для нее порядку: само его появление всякий раз внушало ей ужас. Когда она пускалась в свои бесконечные жалобы, он начинал смеяться. «У вас что-то не так с жёлчью, дорогая госпожа Ларссон, — сказал он однажды, — вам нужно лечь под нож. Я как-нибудь разрежу ваш живот и посмотрю, чего вам не хватает. Может, у вас плохой желудок. Такое лицо, как у вас, бывает у людей со скверным пищеварением». От подобных речей ее опекунский талант скукоживался. Она стала прямо-таки покладистой и не возражала против того, что этот городской врач регулярно приходит к ним в гости, всякий раз поглощает во множестве хорошую пишу и не знает никакого удержу в винопитии. Позже (он к тому времени уже давно умер, а у нее обнаружилась желчно-каменная болезнь) она часто говорила: «Он был великий врач. Он очень рано распознал мой недуг. Мне в самом деле стоило попросить, чтобы он меня прооперировал. А нынешние молодые врачи гроша ломаного не стоят». — Она в свое время помогала растить детей Фалтина и подходила к такой работе с очень правильным образом мыслей. Что она любит этих подрастающих детей, по ней было незаметно, но перед собой она могла засвидетельствовать, что пролила из-за них немало горьких слез — когда они серьезно болели или переживали очередной нравственный кризис. Она трепетала в боязливом ожидании того, как они проявят себя. Она получила заслуженную награду: все трое поминали ее только добром и доверяли ей больше, чем родному отцу. Письма, которые они иногда писали домой, были адресованы госпоже Ларссон. Конечно, она их зачитывала Фалтину, со значением выделяя те или иные слова. И добавляя свои комментарии.

Старший, Мов, выдался в деда. Он решил связать свою судьбу с морем, посещал соответствующие школы и учился, не забывая о предстоящих экзаменах. Он был прилежным и очень тихим. Приобретя патент, вскоре стал капитаном и совершал рейсы на маленьком фрахтовом судне для одного незначительного пароходства в Хёганес. Его капитанская форма никогда не отличалась особым шиком: поношенные синие брюки; китель с золотистыми, украшенными якорями пуговицами и парой потрепанных позументов на рукаве. На маленьких площадях, поблизости от которых причаливало его судно, он сражался с маклерами, грузоотправителями, судовыми поставщиками. У него случались трудные дни и ночи, когда море показывало свой скверный характер и играло с его шаландой, нанося ей такие удары, что она вздрагивала всеми шпангоутами. Он слышал ворчанье матросов: «Капитан, капитан, сегодня это добром не кончится, сегодня оно заберет[?] нас». Он сидел в своей тесной