Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

есть мой корабль, моя команда, мое дело и несравненная уединенность моей каюты. Правда, когда-нибудь меня уложат в ящик и зароют в землю. Тогда все это станет уже бывшим — и я даже не знаю для чего. Наверное — чтобы и я тоже ел и жил, зарабатывал себе на прокорм и приносил какую-то пользу. Каждый человек имеет свою профессию, и я имею эту».

Черты его лица выдавали мореплавателя. Серые глаза отличались особой остротой взгляда. Руки были уверенными и никогда не дрожали. Он мог выпить зараз полдюжины стаканов крепкого пунша, и на его поведении это никак не сказывалось. Его решения в делах были ясными. Отчеты же перед собой — год от году все менее определенными. Случалось все больше событий, которые им не контролировались — или контролировались лишь поверхностно. Так пришла и та ночь, которую он никогда не забудет, за которую его совесть отвечать не желает: ночь, когда случилась беда с Рубеном Норлиндом. В открытом море их застигла сильная буря. Океан перехлестывал через рейлинг. Палуба была скользкой. Норлинд пробирался в темноте от носа к корме. Совершенно[?] неожиданно, вопреки правилу бортовой качки, палуба под его ногами дернулась. Он поскользнулся, упал, подкатился, словно полено, к борту судна. В этот момент он и вскрикнул. Вскрикнул так громко, что голос прорвался сквозь шум бури. Тотчас бурлящая вода с шипением окатила его. Он не мог надеяться, что кто-то его услышал. Он поднялся, ухватился за что-то, почувствовал внутри неописуемый холод. Перед ним стоял капитан — судя, по крайней мере, по голосу:

«Что с тобой, Норлинд?» — «Думаю, здесь крюк-», — сказал матрос, сделав движение рукой, которое Мов в такой темноте не увидел. «Что за крюк? — переспросит капитан. — Давай на него взглянем —». Матрос, не дожидаясь приглашения, вдруг обхватил капитана за шею и начал всхлипывать. «Ты упал? Поранился?» — «Я упал. Кажется, поранился». Зубы у матроса стучали. Капитан Мов Фалтин, поддерживая его, помог ему подняться по трапу на верхнюю палубу. Там им встретился вахтенный. Рубен Норлинд дотянулся до него свободной рукой. Когда вахтенный остановился, Норлинд и его обхватил за шею, этой второй рукой. Он скорее позволял, чтобы его тащили, чем тащился сам. Однако потом, в капитанской каюте, стоял самостоятельно, прямо. Он не упал, хотя половицы под их ногами вовсю танцевали. Вахтенный уже хотел удалиться. Но тут он услышал вопрос Мова Фалтина: «Где болит?» Рубен Норлинд указал на свой живот. Капитан зажег маленькую латунную лампу и осветил это место. И тогда они увидели, что брюки ниже пояса порвались и из разрыва выглядывает что-то, похожее на пузырь, — серо-розовое. Но это была не кожа, не плоть, не кровь. И это было размером с грецкий орех. «Мы должны положить его на кровать», — сказал капитан. Рубен Норлинд, по собственному почину, подошел, шатаясь, к кровати, и вахтенный матрос помог ему лечь. Он даже стянул у него с ног сапоги. И снял, через голову, блузу. Тут он опять услышал голос Мова Фалтина, приказ: «Теперь уходи! Об увиденном никому не рассказывай! Я сам с этим разберусь». Он чуть ли не выпихнул вахтенного из каюты, запер дверь на засов. Он подкрутил фитили в керосиновых лампах — чтобы было побольше света, но без копоти. Он вытащил сундук с лекарствами. И только потом снова повернулся к пострадавшему. Он полностью раздел его. И, значит, увидел матроса Рубена Нордлинда, двадцати шести лет от роду, малорослого, с искалеченными грязными пальцами ног, узким тазом, из-за чего этот парень и стал кривоногим, белокожего, без волос на теле, с грубыми руками, не отмеченного никакой красотой: заурядного человека, каким он приходит в наш мир от Матерей. Но из тела выступала наружу — большая, как грецкий орех, через рану, которая уже почти не кровоточила, бурую по краям, — кишечная петля. У матроса опять от озноба начали стучать зубы. Мов Фалтин дал ему стакан для воды, на четверть наполненный коньяком. «Я должен его зашить, — сказал себе Мов Фалтин. — Мне придется, как это ни трудно, иначе он через два дня умрет». Капитан достал вату и хлороформ. Он дал матросу вдохнуть сладковатые испарения наркотика. Он подождал несколько минут, прочитал тем временем описание — как зашивают раны в человеческом теле. Он не знал, насколько глубок сон пострадавшего. Был ли матрос без сознания или еще бодрствовал, когда он приступил к работе. Но это ничего не меняло. Капитан смазал дезинфицирующей жидкостью губчатый пузырь, выступивший из живота. И обмакнул в ту же жидкость свои пальцы. Одним пальцем он протолкнул кишку через отверстие обратно, внутрь тела. Потом принялся зашивать рану — безыскусно, но старательно накладывая стежок за стежком. Он протыкал кривую иглу через кожу и плоть. В завершение добавил хлороформа на ватный тампон, прикрывающий лицо матроса. Потом стал рассматривать свою работу. Нет, он рассматривал работу Творца: человека, с которым случилась беда, который выживет или умрет. И это рассматривание означало для него такое невыразимое счастье, наслаждение настолько неземного масштаба, что он не мог оторвать глаз. Да, он еще раз накапал хлороформ на лицо матроса. После чего опустился на колени рядом с кроватью и начал молиться. Он молился Богу, чтобы этот человек выздоровел; чтобы оказанной им, Мовом, непрофессиональной помощи хватило для сохранения этой непримечательной жизни одного из матросов. Он, который вообще не понимал, что значит молиться, не имел соответствующего навыка, полчаса стоял на коленях перед кроватью и шептал незавершенные мысли и заклинания, беспокоил Того, кого он не знал, хотел принудить Его вмешаться в это событие. Так мальчик может молить о выздоровлении своего товарища. Задыхающимся от слез голосом, с бескрайним, как миры, страхом в сердце. С ликованием из-за особого плотского ощущения, которое для него ново. Наконец он поднялся, наполовину одурманенный собственным бормотанием, килевой и бортовой качкой, запахом хлороформа. Промыл эфирным спиртом рану, которая выглядела как заклеенный рот, наложил сверху пластырь, туго запеленал больного в одеяло, снял с его лица ватный тампон. Потом отодвинул засов на двери, шагнул наружу, в ночь, ощупью добрался до мостика. Пока он смотрел через ограждение на носовую часть судна, которую атаковали черные волны с серыми мерцающими гребнями, он понял, что с ним произошло. Он увидел еще раз силуэт Рубена Нордлинда — там внизу, на фоне черноты, маленькую белую фигурку, с выступающей наружу кишкой. Безвольную, под наркозом, отданную во власть Мова Фалтина. И на протяжении какой-то минуты он знал, что недавно рассматривал этого человека так, как если бы любил