Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

его. — После он никогда не забывал эту ночь; но вскоре спрятал от себя ее истинное содержание. Нордлинд выздоровел. Рана несколько недель гноилась; потом затянулась, не оставив внутри живота никаких повреждений. Когда через два дня они причалили в какой-то гавани, капитан настаивал, чтобы Нордлинд отправился в больницу. Но тот отказался. Он все еще лежал в постели капитана, его кормили жидким овсяным супом. Он не хотел покидать судно. Капитан на удивление быстро уступил желанию больного. Нордлинд оставался в его кровати, Мов Фалтин еще три недели спал на софе. Он заботливо ухаживал за больным, каждый день обмывал ему стопы, руки и лицо, со страхом осматривал рану, дезинфицировал ее, заклеивал пластырем. Он распорядился, чтобы Нордлинда держали на крайне скудной диете, сам рассматривал его кишечные выделения. Часами молча сидел у постели больного, чьи руки мало-помалу сделались такими же белыми, как его тело. Потом прежний порядок был восстановлен. Рубен Нордлинд вернулся в матросский кубрик.

«Я только исполнил свой долг», — сказал себе Мов Фалтин по завершении столь волнительных для него недель. Позже он иногда вынимал пробку из бутыли с хлороформом, вдыхал сладковатые пьянящие испарения, вызывая таким образом грезу, которой не давал никакого имени. «Я всегда буду оставаться здесь. Мне нигде не спится так хорошо, как в моей койке. У меня нет другой родины. В гавани меня не тянет». Он никому не доставлял огорчений, даже не совершал ничего неожиданного.

Как же не похоже на жизнь Мова протекала жизнь его сестры! Какое изобилие волевых устремлений и желаний выплескивалось из нее! Какая страстность плоти и мыслей! Дети Хавьера Фалтина не отличались красотой, в обычном понимании. Миловидными их бы никто не назвал. Они все были здоровые, с большими руками и ступнями, и к двадцати годам их головы обретали формы, имеющие сходство только сами с собой. Можно было бы сказать, что у младшего, Локе, — женская голова, а у Ольги, девочки, — мужская. Но тогда пришлось бы прежде затеять пространную дискуссию об этих понятиях, и она все равно не принесла бы никаких результатов, потому что Локе Фалтин был неравнодушен к женщинам, Ольга же хотела совокупляться с мужчинами и рожать детей. Она так же мало, как братья, выделялась телесными достоинствами (разве только — если бы вздумала расхаживать голой). Ее рыжие космы — обретшие, после того как она родила четвертого ребенка, цвет старой меди с буро-зеленоватым отливом — казались напяленными ей на затылок, словно ком кучерявой, плохо окрашенной шерсти. Никто не обращал внимания, какое у нее лицо; у всех в памяти сохранялись эти ломкие, сияющие нечистым светом волосы. Для нее путь к своему жизненному предназначению просто не мог не полниться опасностями. Она ведь постоянно нарушала бюргерские условности. Ее гордость запрещала ей создавать даже видимость того, что она придерживается надуманных правил, принятых в ее окружении. Она не была распутной; но она искала для себя мужчину, который бы ей понравился: который был бы устроен так, чтобы ее безупречное женское тело (а она инстинктивно чувствовала, что природа в ней ничего не испортила) могло бы надлежащим образом наслаждаться и дарить наслаждение, не подвергаясь при этом унижениям. Для нее не имели значения ни ум мужчины, ни его общественное положение. Налаживание внешних обстоятельств жизни, для него и себя, — этим она при любых обстоятельствах занялась бы сама. Ей еще не исполнилось семнадцати, когда она с отличием выдержала выпускные экзамены. Трех одноклассников она, без особых колебаний, к тому времени уже сделала своими любовниками. Она не стеснялась приводить этих неопытных юнцов, дрожащих от страха и от мужского вожделения, в свою комнату, в дом своего отца. Она не пыталась уклониться от испуганных взглядов госпожи Ларссон. Она запиралась вместе с очередным мальчиком и оставляла бедную экономку наедине с ее страхом. Госпожа Ларссон подслушивала. Госпожа Ларссон понимала, что происходит за дверью. Она плакала горькими слезами. Она сообщала о случившемся Хавьеру Фалтину. Но Фалтин отвечал односложно, не предпринимал ничего. Он не говорил своей дочери ни словечка. По вечерам он тихо сидел в кресле и думал, думал о человеческой плоти, заново пробуждающейся с каждой весной. Он ждал, что Ольга забеременеет. Но этого не произошло. Она меняла любовников. Судя по докладам госпожи Ларссон. Госпожа Ларссон заламывала руки и плакала. «Фалтин, — кричала она, — вы должны что-то предпринять! Ребенок катится псу под хвост! Бедный, несчастный ребенок!» «Нет, — отвечал Фалтин. — Просто ее умение оценивать других все больше оттачивается». «Вы не отец, вы чудовище, Фалтин!» — кричала экономка. «Да, — отвечал Фалтин, — я такой. Что она запирается в комнате, это меня не касается. Это не мое дело. Это обусловлено временем года. И вообще: вы, возможно, заблуждаетесь относительно того, что здесь происходит». «Боже милосердный! — кричала госпожа Ларссон. — Но ведь человек обязан взять свое неопытное дитя за руку — обязан —»«Они уже не неопытные, — говорил Фалтин. — Они ничуть не глупее меня. Только гораздо решительнее. И гораздо, гораздо гибче». Госпожа Ларссон плакала и продолжала кричать. Хавьер Фалтин под конец вообще ей не отвечал. Его сердце трепетало от ужасных предчувствий, от смертельного страха. «Поэтому мы и уходим из жизни, — думал он. — К тому времени как она забеременеет, я буду наполовину мертв. Потом я стану дедушкой, то есть совсем старьем. — Но я не хочу мешать ей забеременеть. Я не хочу препятствовать природе. Я сам отнюдь не высоконравственный человек. Я знаю, что не стану ничего предпринимать против жизни. У меня такие дети. Я не отваживаюсь показать, что я их люблю. Может, я их вовсе и не люблю. Я только растил их. Теперь они выросли. Теперь они больше не мои. Теперь — это люди, чьи горести и радости важнее, чем мои обветшавшие переживания и соображения. Я должен быть готов что-то сделать для них, когда они попадают в беду, но не тогда, когда у них радость. Я здесь — только для их теневой стороны, но не для света, к которому они тянутся». Тогда-то он и сказал в первый раз, довольно громко: «Госпожа Ларссон, я чувствую себя неважно. Думаю, у меня какая-то хворь. С сердцем что-то не в порядке. — » После выпускных экзаменов — Ольгу хвалили и восхищались ею; Мов, хотя и родился на два года раньше ее, сдал экзамены одновременно с нею, с худшими оценками (он не знал, что его сестра была возлюбленной нескольких парней, с которыми он приятельствовал; сам он еще не прикасался ни к одной девушке), — дочка Фалтина переселилась в Упсалу, чтобы