Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

стоит на дороге, делает подзывающий знак, и девушка ложится с ним в траву, даже если прежде отвергла сотню парней. Так появляются на свет дети. Если мать бедная, то для нее теперь все потеряно. Ей больше ничего не остается, кроме как родить второго и третьего ребенка, когда совсем прижмет. Счастье и даже мечта о нем с ней уже разминулись.

Ольга ездила по этим дорогам на маленьком двухместном автомобиле. Она навещала какую-нибудь бедную девушку с округлившимся животом. Она не особенно старалась ее утешить; но помогала ребенку появиться на свет. Правда, обычно особой помощи не требовалось. Природа действует в соответствии с собственной мудростью. Ольга всегда имела при себе, в сумке, разные полезные вещи: пеленки, кофе, немного брантвейна, яйца и несколько талеров в придачу. Она давала все это не из личных средств. Давало государство. Но докторша не уставала требовать от государства, чтобы оно давало больше. Порой, когда рождение ребенка задерживалось или возникали опасения, что природе нужно будет помочь, Ольга сажала беременную рядом с собой в автомобиль и привозила в докторский особняк, расположившийся на просторном участке к северо-западу от города. Это был роскошный дом. Парк, возникший там, где прежде росли только березы, мох и трава, простирался до самого озера. По прошествии немногих лет число детей доктора достигло пяти — четыре мальчика и одна девочка, — и тот младенец, которого Ольга кормила грудью, наверняка не должен был стать последним. Бедных незамужних женщин, которым приходилось так дорого платить за рождение ребенка, докторша учила, как избежать дальнейших беременностей. Она считала это своим долгом. Она не ругала рослых похабных парней, стоящих на дорогах. Но и не была особенно снисходительной; она не имела предрассудков, она просто принимала жизнь, свою собственную и жизнь других, какова она есть — с грязью, кровью, болью и счастьем, выпадающим людям лишь в считаные часы. В Варберг Ольга за все эти годы съездила только раз и только на несколько дней. Она показала Хавьеру Фалтину четверых детей, для которых он был дедом, и раньше, чем планировала, вернулась обратно. Варберг ей больше не нравился. Она также опасалась разговоров с отцом. И тогда у нее возник план: перебраться еще дальше на север, в еще большую глушь, еще большее язычество, к еще более похабным (возможно) парням и еще более достойным сожаления беременным девушкам. Однако доктор Йохан Вестер воспротивился этому. В Оселе, дескать, они уже добились уважения, надежно обустроили быт. Ольга поняла, что он, упорно сопротивляясь ее плану, проявил себя как более разумный из них двоих. В результате докторский дом был расширен — к нему пристроили маленькую больницу. Ольга теперь едва ли вспоминала о том, что так и не получила государственной апробации. В ее животе рос пятый ребенок.

Когда — много лет назад — Мов и Ольга почти одновременно покинули отцовский очаг, Хавьер Фалтин попытался добиться проникновенной дружбы с Локе. Он открыл в своем сердце, что любит этого сына, как никого другого из детей, — и тот поцелуй на вокзале обманул его относительно границ, которые разделяют отцов и сыновей. Когда он понял, что Локе тоже все больше закрывается от него, что грезы Локе не встречаются с его грезами, он начал грустить; но не стал любить Локе меньше. Он теперь опять часто встречался с Эгилем, проводил с ним много вечерних часов в ресторане городского отеля. Когда Локе тоже закончил гимназию, Хавьер Фалтин попросил его не уезжать в Упсалу, а остаться где-то поблизости. Локе согласился; он поступил в Лундский университет. Но Лунд может быть так же далек от Варберга, как Упсала. Что вскоре и обнаружилось. Локе долго не мог решить, какую учебную дисциплину выбрать. Он попусту растратил два года и даже не считал себя виноватым. Он объяснил отцу, как это с ним получилось — что он не смог принять никакого решения. Хавьер Фалтин обдумал слова сына и пришел к выводу, что Локе — один из тех, кто жаждет правды, но никогда эту жажду не утолит. Кто всегда будет протестовать и, возможно, обвинять Бога. Лицо Локе все еще оставалось очень нежным, хотя немного расплылось; слова, которые слетали с его губ, неизменно были бесстрастными, холодными, но слепо тронутыми горечью. Глубоко запавшие глаза одни только и казались живыми, безумными от затаившегося в них протеста. «Ты должен решиться стать кем-то», — сказал Фалтин; но он знал, что говорит пустые слова. То, что годится для большинства, к Локе не применимо. «Ты сам определяешь свою жизнь, — продолжал Хавьер Фалтин, — и я всегда буду тебе доверять; но думаю, жизнь тебе выпадет тяжелая — тебе придется, так или иначе, страдать. Ты умен, этого я не отрицаю. Однако небесное Царство — да и посюстороннее тоже — принадлежит нищим духом. Или — изобретателям каких-то всеохватных систем. То бишь либо верующим, либо настоящим философам — тем, кому от природы не дано или не пристало видеть весь ужас жизни, осознание коего оставлено на долю поэтов. Правда, среди последних тоже есть многие — возьми, к примеру, одного из самых великих, Гёте, — чьи новаторские идеи растворяются в разглагольствованиях о гармонии (чтобы не сказать: в расхожих цитатах) — превращаются в кусочки пластыря, накладываемого на жгучую боль. Шекспир, хотя и его сердце не лишено фальши, порой издает крик: естественный ответ всякой жизни на такую судьбу. И потому он, Шекспир, мог писать настоящие драмы, тогда как Гёте это никогда не удавалось. — Ты совершишь много ошибок, но и с готовностью будешь брать на себя ответственность, потому что ты не желаешь быть покорным. Кроме того, у тебя отсутствует чувство собственности. Ты не веришь в деньги. Это — в долгосрочной перспективе — правильная позиция. Однако в тесном пространстве повседневности часто важна даже монета стоимостью в крону, на которую можно купить хлеб и молоко. Я, к сожалению, не вправе давать советы; скажу только, что хочу и впредь помогать тебе — насколько хватит сил. Но не забывай, что я уже стар — что, возможно, недалек день, когда природа распорядится мною по-своему». Локе не обратил должного внимания на намеки отца. «Я с некоторого времени занимаюсь наблюдениями, — сказал он, — наблюдениями над животным миром. Мне кажется, я умею анализировать то, что вижу, — без предвзятых мнений. Я не обращаюсь к цитатам из катехизиса, когда вижу, как рыбы прокладывают себе маршруты или играют в реках, как они образуют эскадры и впадают в дикое бешенство. Существуют весьма удивительные вещи. Например — некий разум, настолько разумный,