Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

лежавший наготове в дальнем конце комнаты. Вручая его, он принялся пространно оправдываться — объяснять, почему подарок оказался таким. Дело в том, что Хальд недавно нечаянно разбил свою курительную трубку, и он, Сверре, который по семейному поручению должен был купить подарок, поразмыслил и решил, что выигравшим, по всей вероятности, окажется, как всегда, их работник, а значит, новая трубка будет вполне уместна. Как раз она и лежит в пакете. Но теперь сюрприз не удался, и Фалтин наверняка примет доставшийся ему подарок со смешанными чувствами. — Однако Фалтин вовсе не был разочарован. Он развернул трубку, очень долго рассматривал эту прекрасную вещь, а потом передал ее Хальду. Тот поначалу отказывался ее принять. Но потом все же, уступив уговорам со всех сторон, позволил, чтобы его незаслуженно наградили. Фалтин сохранил титул победителя, и капитан Вольтере, поднявшись на ноги, с особой сердечностью опустошил вместе с ним последний на данный момент бокал бургундского.

Гемма теперь заторопилась. Она поставила на стол сладости. Потом исчезла в смежной комнате, чтобы зажечь свечи на елке и бросить последний испытующий взгляд на подарки. Щедро (но, как хозяйка дома, немного поразмыслив) она распределила еще несколько полных горстей ломаного шоколада и марципана по стоящим наготове девяти тарелкам, доверху наполненным грецкими орехами, изюмом, инжиром, пряниками и изысканным песочным печеньем. Затем подала знак, что все могут пройти в соседнюю комнату.

После первых мгновений робкого изумления ко всем вернулось привычное ощущение радости — радости такой же, как в прежние годы, радости этого особого дня. Фалтин стал раздавать присутствующим бутылки и бутылочки, сигары, денежные купюры, книги, духи (припасенные им для Геммы), одеколон (предназначенный для Воль-терса). А Вольтере дарил каждому по круглому талеру; но только, конечно, не хозяевам дома и не городскому синдику — этих троих он просто обнял.

Спустя несколько минут — среди радостно-удивленных возгласов, поспешных движений, удовлетворенного рассматривания подарков (отец Геммы снова принялся за глёг, поскольку миндаль и изюм, как он говорил, ему больше нравились в сочетании со сладким вином) — случилось нечто ужасное, нарушившее весь предписанный порядок праздничного вечера.

Дело в том, что Эгиль Бон — еще прежде, посовещавшись с Геммой и Хавьером Фалтином, — купил все выходившие в печатном виде сочинения Аниаса Густава Хорна и договорился в переплетной мастерской, чтобы их красиво переплели. Теперь они, напоминая своим видом ступенчатую башню, громоздились на столе в качестве подарка для Николая. Никто не мог обойти вниманием это диковинное сооружение. Сам получатель робко и не без недоумения листал верхние книги. Он не мог решить, намекает ли подарок на его будущий жизненный путь — или же весь этот поток нотных записей появился в их доме лишь благодаря мимолетному настроению родителей (а может, Фалтина). Он также не вполне понимал, почему для него выбрали сочинения только одного композитора, как будто речь шла об избраннике его сердца. Сам он не стал бы такое утверждать. И что ему делать с этими сложными партитурами, которые он и читать-то как следует не умеет? Он, в конце концов, предпочел связать всю эту гору музыкальных произведений с историей недавнего убийства, а не пытаться истолковать ее как некий зримый знак, имеющий отношение к нему лично. Оба его брата тоже чувствовали, что их влечет к себе странная башня из книг. Она являла собой нечто неожиданное. Асгер, забыв о собственных подарках, повернул стопку, чтобы прочитать названия на книжных корешках. Потом он отчетливо произнес:

— Это, наверное, собрание сочинений отца Николая.

Воцарилось жуткое молчание. Разговоры, только что висевшие в воздухе, разом смолкли. Асгер почувствовал, что все глаза устремлены на него. Однако глаза эти <почти> ничего не выражали — ни гнева, ни недоумения, ни любопытства. Глаза были как у животных — пожалуй, все-таки у удивленных животных. И тут Асгер произнес вторую фразу:

— Николай ведь — приемный сын.

Казалось бы, после такого высказывания должно возникнуть какое-то возражение или по меньшей мере — движение, шорох. Но ничего не произошло. Было по-прежнему тихо. Каждый слышал, как стучит его собственное сердце. Сердце Асгера тоже заколотилось, и от внезапного прилива крови у него перехватило дыхание. Он старался не смотреть на лица. Он бы все равно не сумел истолковать их выражение. Он почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Он, собственно, не понимал, во что ввязался. А только смутно ощущал, что задолжал этим ждущим какое-то обоснование своей теории — доказательство своего утверждения. Он прекрасно понимал, что покалишь наобум заявил о чем-то; что некий вопрос — для него самого речь шла именно о вопросе — неожиданно принял форму не <допускающего сомнений> высказывания. Он предвидел, что очень скоро кто-то требовательно спросит: «Что ты хочешь этим сказать?» Но пуститься в долгие объяснения он не сможет, потому что вопрос или утверждение — чем бы это ни было — тотчас утратит в его представлении хоть сколько-нибудь четкие очертания. Хотя горло у него сжималось все больше, он испытывал потребность опередить тот момент, когда взрослые обратятся к нему. Ему казалось, что самое уместное и вместе с тем самое умное — сразу выложить все свои знания или соображения. И он произнес третью фразу: «Николай родился всего через несколько недель после свадьбы наших родителей». Осталось неясным, содержалось ли в этих словах обвинение в адрес обоих родителей или одной только матери, или же сказанное должно было просто продемонстрировать, что Николай, которому следовало бы родиться только через девять месяцев после свадьбы, не может быть настоящим братом. Три фразы Асгера имели свою предысторию протяженностью почти в четырнадцать дней. У этих фраз были сообщники. За фразами скрывались всякого рода нечистые расспросы и высказывания, а также разъяснения, дававшиеся мальчиками с грязными руками. Но теперь Асгер единолично нес ответственность за свои слова. Это он понимал. Он только не знал пока, причислят ли его к наглецам или к правдоискателям. Он едва ли ощущал себя принадлежащим к одной из этих двух групп; он скорее плавал где-то посередине — как тот, кто необоснованно претендует на знание чего-то и кичится этим знанием, восхваляя его надежность. Из таких размышлений — если можно назвать размышлениями закулисную сторону его не уверенного в себе нахальства — он был неожиданно вырван. Его дед, штабс-капитан, шагнул к нему и с такой силой наотмашь ударил по лицу, что мощь удара отбросила Асгера от стола. Потом он оказался еще дальше, в углу комнаты, — но это было уже вторичным следствием испытанного им стыда, боли, ужаса.

«Болван!» — сказал старик. И таким