Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

дело с наукой во многих сферах обстоит скверно, поскольку она научилась — от философов — кастрировать свои мысли. Тот, кто действительно наблюдает за жизнью, не может не заметить ошибку, которую совершил Первопринцип, допустив существование — наряду с его собственными намерениями — индивидуального человеческого восприятия. Отнюдь не безосновательно большинство людей верят в дьявола, то бишь в силу или закон Зла». «Мы здесь не обсуждаем теологическую тему, — возмутился оппонент. — Ваше приватное мнение, возможно, будет оценено в каком-то другом кругу; на эту аудиторию оно лишь произвело неприятное впечатление: вам пока не хватает нравственной зрелости, чтобы стать самостоятельным ученым». Локе Фалтин принял этот удар спокойно. «Какое мне дело до того, о чем здесь болтают, — думал он. — Физики требуют, чтобы философы молчали, пока естествознание не решит свои проблемы; а философы говорят о естествознании, что оно представляет собой лишь попытку решить проблемы философии другими — негодными — средствами, поскольку и в методе, и в постановке вопроса уже содержится ошибка. Изменение метода рассмотрения и интерпретации мира вот что называют в качестве цели. Точные науки сейчас в кризисе, ибо они не предполагают личной ответственности, а только — развитие специальных дисциплин. Состязание в беге на месте. Все наши слова — пустозвонство. Мы ведь рабы традиции. Неважно, о чем я говорю или пишу. Кто-нибудь обязательно докажет, что я, как сын моей матери, которая выбрала для меня такого-то отца, не мог стать никем другим, кроме как тем, кем стал (после того как вобрал в себя всю эту европейскую ученость) — одним из вечно недовольных. К счастью, я — то, что принято называть нормальным человеком. И я не настолько убог, чтобы уподобиться этим профессорам, привыкшим обгладывать брошенные им кости».

Внешнюю жизнь Локе определило — в большей мере, чем занятия естествознанием, — одно его личное качество: влечение к женщинам. Он любил общение с ними: разговоры, прикосновения, либидо. Женские туалеты возбуждали его, поскольку казались ему чем-то бессмысленным, насмешкой над многообразием науки. Он, впрочем, нашел одну важную точку соприкосновения между двумя сферами своих интересов: ему казалось, что легкомысленная, возбуждающая эротические чувства роскошь женских нарядов подтверждает отсутствие реального Бога, для которого в мире звездного космоса уже не осталось места и которого микрокосм атомной физики тоже успел изгнать даже из мельчайшего, из нуля. «Все же для меня осталось то переживание, что я получаю полноценное удовольствие от дурацкого шелкового платья — и под ним нахожу опозоренную[?] Землю, эту последнюю благодать. В любой новый день, который приходит, случайность может оказать свое воздействие на пространство бессмысленного: материя может раствориться, превратившись в межатомную энергию. И мы, возможно, будем зажарены при температуре в два-три миллиона градусов. Что мир еще существует, после того как были сотворены мы, люди, — это поистине чудо, но наверняка ограниченное во времени. Тритоны в период спаривания тоже обретают более яркую окраску, я уж не говорю о бабочках, которые притворяются друг перед другом пестрыми цветами». Он часто разговаривал таким образом с самим собой. Поскольку он при любых обстоятельствах реагировал на женское присутствие, его любовные увлечения были многочисленными; но они оставались под контролем разума. Он мог выбирать себе подруг исходя из практических и экономических соображений, при этом не теряя ничего существенного в плане удовольствий. Кто богат, может покупать себе очень дорогие платья. Бедная же девушка предлагает возлюбленному короткую, точно отмеренную радость. Локе без каких-либо сомнений обручился с единственной дочерью богатого пивовара и владельца холодильного склада (позволявшего пивовару сверх того торговать мороженым мясом, форелью и лососем). Эта девушка, казалось Локе, воплощала собой смесь — в правильном соотношении — элегантности, образованности и заурядности. Состояние ее отца обеспечило бы его будущность как ученого, даже если бы он провинился еще в каких-то выпадах против свойственного науке духа корпоративизма. Он сделал для себя открытие, стыдное: что эта девушка — несколько чванливая, уверенная в своем материальном благополучии — досталась ему так же легко, как и все другие, не защищенные бастионом богатства. Поэтому он без каких-либо трудностей «составил себе хорошую партию», как обычно выражаются тетушки. Отчуждение между ним и его отцом нарастало, как бы сильно X. Фалтин ни любил Локе и как бы явственно Локе ни распознавал в своем родителе отражение собственного характера и привычек. Они мало что могли сказать друг другу, потому что были едины в мыслях. Богатство (или будущее богатство) Локе наложило отпечаток и на стиль его жизни. Чтобы с максимальной свободой заниматься наблюдениями над обитателями моря, он построил себе моторную яхту. Он производил впечатление чуть ли не светского бездельника. Однако вторая изданная им книга, как и его новое общественное положение, обеспечили ему доступ в самые влиятельные круги научных обществ и академий. Когда дочь пивовара, спустя два года после заключения брака, родила сына, ее отец открыл свой кошелек очень широко, чтобы эффективно поддержать начинающийся расцвет славы зятя. По такому случаю было что-то напечатано в газетных колонках, и — гляди-ка — продажи сваренного по научной методе пива стали заметно расти, а мороженая форель продавалась теперь, принося хорошую прибыль, даже во Франции (потому что ее замораживали по особому методу, живьем). Так и в этой сфере проявилась полезность науки, а также то, что научные открытия могут способствовать приращению капитала.

Хавьер Фалтин присвоил себе право, которое очень обижало госпожу Ларссон: он теперь регулярно праздновал Йоль в доме торговца лошадьми Бона. Его никак нельзя было заставить от этого отступить. Если госпожа Ларссон жаловалась, что ей приходится все священные дни одиноко грустить в доме, его это не трогало. Не поддавался он и тогда, когда она пыталась уговорить его поехать к кому-то из детей. Ее соблазнительные словесные картины (елка в Оселе с детским хороводом вокруг; бургундские и шампанские вина в роскошной квартире дочки пивовара) он пропускал мимо ушей. И не казался растроганным даже тогда, когда экономка заговаривала о Мове, который в каком-то портовом заведении пьет свой рождественский пунш — в одиночестве, с пустыми глазами. «Он наверняка приедет на Йоль, чтобы навестить вас, — а вас не будет дома», — уверяла она. Но Мов никогда не приезжал в дни Йоля. Фалтин же в эти темные декабрьские дни ощущал себя частью семьи барышника. Он любил Эгиля — давнего друга, который когда-то, всего несколько месяцев, был его приемным сыном. Он любил Гемму, свою последнюю юную возлюбленную. «Николай мог быть моим сыном», — шептал он себе под нос. Он любил Николая. Он любил также Асгера и Сверре, потому что они были такими