Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

там изучать в университете «что-нибудь». Когда Ольга за минуту до отхода поезда, который должен был отвезти ее на север, выглянула из окна на перрон и посмотрела на пришедших, чтобы ее проводить, братьев Мова и Локе, на своего последнего возлюбленного Бертила Лёвеншёльда, на госпожу Ларссон, на отца, она случайно перехватила отцовский взгляд, который пронзил ее насквозь. Взгляд, можно сказать, пробился через стекла очков — как пленник, необъяснимым образом вдруг обретший свободу. Серый, печальный[?], добрый взгляд — не испытующий, не укоризненный, не взгляд любви, а взгляд безграничного удивительного изумления. Ей захотелось выпрыгнуть из окна, обнять его, поцеловать, крикнуть: «Отец, отец, любимый отец!» Но у нее лишь слегка увлажнились глаза. Она прошептала: «Он отрекается от меня. Он отрекается от себя. Сейчас я теряю его. Сейчас я отсюда уеду. Он знает, что я буду раздвигать колени. Он знает, что я жду обычного и естественного». В то же мгновение она вычеркнула из своего сознания Бертила Лёвеншёльда, который тоже стоял на перроне, — как человека, как возлюбленного, как одного из собравшихся, чтобы проводить ее. Она взмахом руки подозвала Локе. Она сказала: «Ты самый лучший из нас троих — и самый умный — и самый младший. Ты уже умеешь целоваться, Локе? Пойми меня правильно — целоваться по-настоящему, тепло? — Вероятно, умеешь. — Тогда подойди к отцу. Сейчас, немедленно. И поцелуй его. Поцелуй, как ты поцеловал бы девушку. Или — меня». Она исчезла из окна. Она перешла на ту сторону, которая не видна с перрона. Она больше не показывалась.

В Упсале она решила изучать семитские языки: иврит и арабский. Это, казалось, соответствовало ее способностям. Она сняла для себя маленькую комнатку поблизости от собора, училась. Она не избегала студенческих вечеринок, но не пила, не курила. Каждый день по пути к университетской библиотеке она прочитывала текст старого надгробия на почти сровненном с землей кладбище. Она, собственно, не читала эту надпись; она лишь смотрела на нее.

________________________________________________________________________________

В промежутках[?] своей прилежной учебы, своих доводящих до изнеможения усилий, она позволяла себе удовольствия и новые впечатления, которые никто не одобрил бы. Правда, мрачные опасения госпожи Ларссон не оправдались. Ольга Фалтин сохраняла голову ясной; можно сказать, что и здравый плотский инстинкту нее не слабел. Свойственная ей страстность проявлялась лишь в редкие часы. Тогда девушка буквально преображалась. Однако трезвый взгляд на вещи возвращался к ней, как только закрывалась дверь за очередным мужчиной. Тем не менее по прошествии двух лет она, похоже, внезапно потеряла опору. Она подружилась с одним студентом-медиком, соблазнила его, добилась того, чтобы он почувствовал к ней симпатию. Она написала отцу, что беременна, что просит у него согласия на свадьбу. Ребенок, которого она, по ее словам, вынашивала — или только вообразила это себе, — родился, однако, лишь через двенадцать месяцев. Фалтин поехал в Упсалу; он хотел познакомиться с будущим зятем. Ему показали двадцатитрехлетнего человека, к которому Хавьер Фалтин с первого мгновения почувствовал антипатию, потому что у этого рослого, сильного и здорового мужчины, сына каменщика, совершенно отсутствовала способность к самостоятельному мышлению. Все его воззрения, знания, манеры были чем-то заученным, заимствованным у других, а не выросшим вместе с телом. Он находил, что с человеческим бытием никаких проблем нет; здоровье, болезнь, начало и конец, государство, общество, техника, наука — эксплуатация живых и умерших, — даже искусство и судоговорение — все это воспринималось им как нечто само собой разумеющееся. Вдобавок он чувствовал себя просто-таки обязанным немедленно жениться на Ольге Фалтин. Беседа между ним и будущим тестем потерпела крушение в первые же минуты. Фалтин отвел дочь в сторонку, стал упрекать ее в том, что она выбрала себе такого мужчину, разъяснил ей свои опасения насчет будущего. Она сказала: «Я знала, что ты будешь разочарован. Даже имя у него заурядное: Йохан Вестер. И происхождение заурядное: сын каменщика. Он к тому же еще и беден». «Зря ты надо мной насмехаешься, — ответил Фалтин. — Ты знаешь, что я никогда не сужу о человеке, исходя из внешних обстоятельств его жизни». «Ты ведь не можешь отрицать, что он красив», — сказала она. «Я нахожу, что он глуп, — ответил Фалтин. — Потому и огорчаюсь: мне кажется, что для любого человека это серьезный минус». «Может, он и вправду глуп, — согласилась Ольга, — зато у меня ума, который ты так высоко ценишь, хватит на двоих». «Боюсь, ты своим дурным выбором доказываешь, что и тебе чего-то не хватает — под линной человечности». «Если ее не хватает нам обоим, ему и мне, — то чего вообще ты от нас ждешь?» — спросила она легкомысленно и вместе с тем горестно. «Ничего, — отрезал Фалтин. — Я только хочу сказать слово подлинного участия, честно сказать, — тебе, моей дочери. — Ольга — то обстоятельство, что ты забеременела, не должно принуждать тебя к этой свадьбе». «Ты совершенно неверно понял ситуацию. Я выхожу замуж не потому, что жду ребенка. Я — я люблю Йохана. Люблю его так, как не любила ни одного мужчину. Я заверяю тебя, клянусь, что я его люблю. Я не мшу объяснить — но и не хочу молчаливо согласиться с твоим суждением — он обладает такими достоинствами, такими качествами, какие встречаются у одного человека из тысячи. Если я не посвящу свою жизнь ему — дабы брать у него все хорошее, что он способен дать, предлагая взамен — мысли из моей головы и бесстыдный <огонь> той радостной чувственности, которой я обязана ему же, — тогда я наверняка стану-очень плохим человеком». Фалтин вместо ответа нахмурился. Спустя продолжительное время сказал: «Полагаю, вам понадобятся деньги». «Я у тебя ничего не просила», — отозвалась она. «Я в долгу перед тобой, — сказал он, — ведь положение обязывает меня выплатить приданое. Позже, когда Йохан выдержит госэкзамен, я помогу ему обзавестись медицинской практикой». «Это очень любезно с твоей стороны, — сказала она. — Пока что не нужно ничего, кроме того, чтобы ты удвоил мое месячное содержание: ведь Йохан живет очень стесненно — на взятые в долг деньги. — И еще было бы хорошо, если бы ты дал нам 200 крон на маленькое свадебное пиршество—» На глазах у нее показались слезы. «Я обниму и поцелую Йохана, как положено», — сказал Фалтин.

Ольга бросила заниматься семитскими языками. Иврит, арабский, египетский — все стало для нее безразличным. Профессор Олив потерял свою лучшую ученицу, которая могла бы со временем получить высокую ученую степень. Он навестил Ольгу в ее маленькой комнатке, заклинал продолжать учебу, обещал ей разные преимущества: пособия, стипендии, заграничные путешествия. Под конец он