Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

и низкой штурманской рубке, измерял циркулем курс, прислушивался к словам, завываниям, глубоким стонам парового котла. Лампа качалась, старое кресло-вертушка <из красного дерева> трещало под весом непрочно сидящего в нем человека. В рубке пахло лекарствами, потому что одна бутылочка из аптечного сундука разбилась и ее содержимое пролилось. Таков его мир. Досюда он добрался. Об этом мечтал, еще будучи ребенком, а служба эта тяжелая. Нельзя сказать, что судовладелец был им недоволен; однако он вел себя так, будто недоволен. Всякий раз подчеркивал, что провиант для команды следовало бы купить подешевле, а отчисления в его пользу за перевозку товаров — наоборот, повысить. Но Мов никогда не жаловался; возможно, сам он был удовлетворен этой частью своей судьбы. Матросам, кочегару жилось хуже, нежели ему, и ютились они в грязных дырах. Их одежда пахла китовым жиром и сельдью. Каждый из них по сравнению с ним был еще более маленьким человеком; но он любил их, как самого себя. В нем не было чванства. Но все же он сидел за столом из тиковой древесины, с необычными, точеными ножками, с бортиками вокруг столешницы, чтобы карты, угломер и циркуль не свалились с нее. Вахтенный что-то докладывал.

Капитан ему отвечал. У него был свой корабль. Ничего выдающегося. Но он любил его. Он даже не хотел другого. Он думал, что не выглядит настолько внушительно, чтобы управлять более крупным или роскошным судном. И жалованья ему тоже вполне хватает. — Сведения о нем, которыми располагала госпожа Ларссон, в основном этим и ограничивались. Все же она сверх того знала, что Мов не женат, что за год у него набегает хорошо если дюжина свободных дней и что он тратит их отнюдь не на то, чтобы присматривать для себя невесту. Госпожа Ларссон, правда, и не пыталась выяснить, как у него обстоят дела с девушками; но была убеждена, что они значат для него не особенно много. Он и в самом деле был очень непритязательным и скорее пассивным. Он завидовал своим подчиненным из-за бесчинств, которые они себе позволяли. Завидовал — и восхищался ими. Сам он в гаванях почти не выходил из каюты, если не считать посещений маклеров, грузоотправителей и поставщиков, то бишь их контор. Порой он произносил несколько мрачных, пессимистичных фраз. Люди запоминали их, потому что они слетали с его губ совершенно нежданно: «Мы надрываемся несколько десятилетий, каждый на свой лад. Потом нас укладывают в ящик и зарывают в землю». Ему отвечали: «Так уж оно заведено». Или: «Нет смысла думать о таких вещах». Он тоже нечасто об этом думал. Только время от времени: когда перед сном растягивался на койке, когда на море воцарялся штиль или когда вечерняя гавань с ее электрическими лампочками молчала через иллюминаторы в его каюту, когда шум не имел других голосов, кроме голоса одинокого пьяного матроса, когда запахи ворвани, сельди, гнилых фруктов и пряного сыра вместе с теплым ветром проникали к нему; тогда он и думал, что скоро или чуть позже исчезнет — исчезнет так же незаметно, как появился. Тогда повторял себе: «Досюда я дошел. Досюда добрался. Это и была моя цель. Ради нее я посещал школы. Ради нее принял на себя все страхи экзаменов. И чтобы я не забыл, чего я достиг, все детские страхи еще и сейчас со мной. Поэтому я никогда не стану цельным человеком: чтобы я не забыл, что я этого достиг, что я живу в этой халупе, лежу, растянувшись, на этой койке, веду этот корабль и мне подчиняются эта команда, кочегар и пассажиры. — Замечают ли они, что я остался подростком? Что никогда не позволяю себе буйств, как они? Что пью свой грог единственно потому, что так ведут себя другие капитаны?» И он тогда чувствовал — на протяжении часа, пока не засыпал, — что счастлив, что у него нет никаких желаний, кроме желания всегда оставаться здесь, оставаться тем, кто он есть: незавершенным человеком, но все же капитаном на маленьком фрахтовом пароходе, обремененным заботами своего судовладельца, зависимым от всех каверз моря и людей на портовых площадях; и все-таки неизменно уверенным в том, что его судно — это его прибежище. На этом месте он был поставлен. Он может это место заполнить. Он знает, как управлять судном, как удовлетворительно улаживать дела на портовых площадях. Он умеет быть, в правильной пропорции, суровым и мягким по отношению к своей команде. И он до сих пор никому не выдал, кто он такой: что вечерние часы, когда он лежит в койке, представляют собой эту странную смесь из счастья и уныния. «Бог предопределил, что мне не следует жениться ни на какой девушке. У меня не будет детей. Так для меня предназначено. Я знаю. Моя сестра Ольга <…> произведет на свет много детей; я же никогда не сделаюсь вполне взрослым. Я навсегда останусь робким. Вероятно, девушки и не могут подарить мне большую радость. Я — перед ними — стыжусь себя. Я стыжусь себя даже перед проституткой. Я не стыжусь себя только перед самим собой. Бог сотворил меня таким, каков я есть, с этим страхом в сердце, что я, наверное, никогда не сделаюсь таким же взрослым, как помощник кока Софус, которому едва исполнилось семнадцать, — и с этой радостью, с этой непрестанной радостью, что я выдержал все экзамены и стал капитаном. Я в самом деле уже забыл, что когда-то был юнгой, матросом, маленьким[?] человеком на никому неведомых пароходах[?]. Я теперь другой: тот, кто достиг цели, кто удовлетворен, кто хочет оставаться здесь, кто хочет всегда оставаться здесь, кто не желает портить свою жизнь из-за выпивки или проституток, из-за ответственности за жену и детей — кто хочет всегда оставаться подростком и, сверх того, капитаном —» Он не копался в себе, он просто констатировал факты, констатировал их без сожаления, без грез о том, что все могло бы сложиться иначе. Он вряд ли понимал, что значит проверять свою совесть. Он ни в какой подобной проверке и не нуждался. Он только должен был время от времени исследовать место, на котором стоит. Он даже не сказал ни разу со всей отчетливостью: «Это я; я такой». А разве что: «Со мной, возможно, дело обстоит так». И еще он говорил: «Я никому ничего не должен. Я никого не оставил в беде. Я ни на чью помощь не рассчитываю. Хотя я не самодостаточен. Мои страхи остаются при мне. Я порой себе изменяю. Но у меня