Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

что он кажется чересчур умно измышленной грёзой[?). Или — криминальные романы из сферы биологии, будто написанные пронырливыми газетными репортерами. Кажется, желание мое состоит в том, чтобы когда-нибудь переписать эти малодоступные для нас халтурные сочинения, изложить их подобающим языком». «То есть ты хочешь учиться, чтобы… — чтобы стать не более умным, не лучше владеющим собой, а лишь еще более пессимистично настроенным», — сказал Хавьер Фалтин.

Через два или три года Локе защитил докторскую: «Странные серии предварительных опытов по Сотворению мира, на примере моллюсков и улиток в наших отечественных водах». Официальные оппоненты были напуганы отдающим классической латынью стилем изложения. А вот наблюдения и заключительные выводы оказались отчасти новыми даже для поседевших зоологов. Хавьер Фалтин иногда рассказывал друзьям об этой книге, резюмируя на свой лад ее содержание. «Локе описывает различные виды мягкотелых, как если бы речь шла об экспериментальных мастерских по разработке того производственного процесса, который человек называет Сотворением мира или Развертыванием Природы, — говорил он. — Он, Локе, — не только хороший наблюдатель, но еще и искушенный анатом, предугадывающий многое. Его успехи — это успехи критика, который не боится разоблачить оцениваемый им предмет. Так вот, Локе утверждает, что сердце для Творца не особенно интересно: для Него, мол, это только насос, работающий иногда экономно, иногда же — со всевозможными конструктивными ошибками; зато почки, жабры и печень представляют собой настоящую кухню ведьм. А эти органы нигде в животном царстве не обладают таким многообразием функций, как у моллюсков. Жабры пресноводных моллюсков, например, служат одновременно для дыхания, добычи пищи и вывода молоди. Пресноводная жемчужница за год выбрасывает оттуда, через клоаку, миллион личинок, а моллюск-богомолец, за то же время, — восемь или десять живых молодых моллюсков. Пищеварительная система устроена, почти без исключений, удивительно и сложно. Чтобы преобразовывать крахмал в сахар, многие индивиды изливают необходимый фермент из желез в желудок; в слепом отростке кишки образуется хрустальный столбик, который медленно продвигается к отверстию желудка и там, по мере надобности, растворяется. Борьба этих живых существ с содержащимися в воде кислотами — чтобы, несмотря на их присутствие, получать известь — является настолько отчаянной и непрерывной, что в результате из останков погибших могут образовываться мощные горные массивы и мергелевые пласты. Ни одного построенного нашими каменщиками дома, ни одной бетонной конструкции не было бы без помощи этих мертвецов. Трудны для понимания и не всегда поддаются точному исследованию органы, регулирующие осмотическое давление. Иногда противоречивые схемы функционирования сталкиваются друг с другом, как если бы Первопринцип в процессе Творения забыл, чего он хочет. Возникает, можно сказать, искушение предположить, что рост этих органов регулируется одновременно несколькими канцеляриями, подчиняющимися одному хозяину, и что чиновники разных канцелярий не любят друг друга и потому намеренно запутывают процесс управления. У пресноводных моллюсков и моллюсков солоноватых вод органы осморегуляции превратились в мощные почечные системы, которые выводят из тела не только мочу, но и большие массы воды, проникающие внутрь через кожные клетки, — и тем самым предотвращают возможность гибели индивида от водянки. Осмос, похоже, является также причиной того, что в теле моллюска, в зависимости от среды обитания, развиваются разные гормоны, которые превращают отдельное существо (надо бы прямо сказать: в соответствии с надобностью) в самку, самца или гермафродита. В хаос возникающих между ними половых отношений невозможно внести хоть какой-то систематический порядок, поскольку вязкость флюида, в котором развертывается эта жизнь, самовластно вмешивается в происходящее. Возможности изменчивости и приспособляемости моллюсков настолько велики, что отдельные их виды умудряются жить на Северном полюсе, в тропиках, высоко в горах, в горячих источниках и на больших морских глубинах, независимо от плотности растворов в воде».

Хавьер Фалтин часто раскрывал книгу на том месте, где помещалось точное описание размножения некоторых гастроподов, а именно — неритин (речных) А, В и С, как они еще назывались в докторской работе. Там имелось подробное описание размножения некоторых гастроподов: ——— Половозрелая оплодотворенная улитка, которая в процессе катализа определенных гормонов стала особью женского пола, откладывает 150 или 200 яиц в одну общую капсулу. Из каждого яйца развивается личинка. По истечении периода инкубации 150 или 200 прожорливых существ оказываются запертыми вместе, без возможности удовлетворить инстинкт насыщения за счет питательных веществ, поступающих извне. Их предназначение — пожирать друг друга. Поскольку они чувствуют голод, они способны также чувствовать удовлетворенность и неудовлетворенность, удовольствие и боль. Сильнейшие пожирают более слабых, хитрые — менее хитрых. Природа совершенно неумолима: даже двое последних вынуждены вступить в борьбу друг с другом; тот, кто останется последним и единственным, как бы хорошо он ни успел откормиться, обязательно должен сожрать предпоследнего. Только когда все прочие будут сожраны, одному из них хватит сил, чтобы сломать капсулу. Хавьер Фалтин был словно оглушен этим описанием. Он видел у края книжной страницы нежное женственное лицо сына, глубоко посаженные серые глаза, высокий лоб под черепной крышкой — видел, как Локе обретает некое знание и обряжает его в выразительные, хорошо подогнанные друг к другу слова. Но в какое-то мгновение сын, видимо, не смог подавить чувство неудовлетворенности. И написал фразы, которые едва не разрушили его карьеру <ученого>: «Невозможно критиковать что-то относящееся к биосфере. Критика была бы оправданной, если бы производилась до состояния сотворенности, а не из состояния сотворенности, в котором мы все находимся. Тем не менее я не могу заставить себя поступать вполне, разумно; поэтому я не умолчу об одном своем возражении, хотя и знаю, что я человек, имеющий определенное устройство, и что поэтому моя точка зрения ошибочна. К тому же эта точка зрения — этическая, то бишь самого худшего качества. Я обвиняю сам принцип: способность протоплазмы, или, если угодно, органической жизни, почти без остатка утилизировать индивидуальную судьбу (с течением времени и в пространстве универсума индивид наверняка будет утилизирован совсем без остатка, ибо такое, похоже, онтологически предусмотрено — как доведение упомянутого принципа до совершенства). — Я обвиняю, поскольку сие означает, что жестокости и боли дается почти неограниченная власть. Да, они становятся константами, обусловленными физическими законами — с такой же надежностью, как и все остальные константы». Официальный оппонент безжалостно придрался к этому нарушению условностей. «Вас никто не уполномочивал выносить суждения, — сказал он резко. — Ваша задача как естествоиспытателя заключалась и заключается в том, чтобы описывать реально существующее. Причины явлений едва ли должны вас занимать, а толкование их метафизических следствий — вообще не ваше дело. Прояснить, как все устроено, — вот то единственное, что от вас требуется». Докторант, Локе Фалтин, ответил холодно и бесстрашно: «На мой взгляд,