Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

здоровыми и не предъявляли никаких упреков «доброму боженьке». Он знал, что его приезда все они ждут. Что все они радуются его присутствию. Еще накануне «малого рождественского вечера» Гемма отдавала распоряжение, чтобы в комнате, где будет жить Фалтин, затопили печку — чтобы стены успели прогреться. И он приезжал со своим чемоданом. Приезжал, обустраивался, чтобы на протяжении нескольких последующих дней по-настоящему отдыхать, думать, наслаждаться, упорядочивать свою прежнюю жизнь, мысленно возвращаться к минувшему, примиряться с ним, черпать новые силы для бесполезной демонстрации доброй воли, прощать, получать прощение.

*

Он приехал и в этом году; <поднялся> в приготовленную для него комнату на верхнем этаже, натопленную жарко, как кухня. Это было во второй половине дня, в рождественский вечер. Падал снег. Почти над всей Швецией падал снег. На Фастерхольм тоже падал снег. Фалтин подумал об убитом и о друге убитого. «Наверняка Тутайн вскоре встретится одному из нас», — заверил он себя. Он выскользнул в коридор и прокрался к двери Николая. Но не открыл ее. «Теперь я наконец знаю, почему Николай стал сыном именно Аниаса: потому что тому предстояло таким образом умереть. От жестокого удара, в момент, когда он усердно работал. Но этот сын, он должен был остаться как часть погибшего — эту его часть мы должны были удержать в Варберге. Внебрачный ребенок, родившийся в хлеву, лежащий[?] в яслях; бык и осел смотрят на него, и три святых короля — Каспар, Мельхиор, Бальтазар — приходят и молятся перед ним». Он не открыл дверь, он прокрался обратно. Он смотрел из окна на падающий снег, пока совсем не стемнело. Он думал о собственных детях — и что они, наверное, счастливы, потому что никогда не приезжают, чтобы его навестить, никогда не делят с ним рождественский праздник. Даже Мов никогда не приезжает. Наверняка он пьет пунш с командой вверенного ему судна. «У них своя жизнь. Они взрослые люди. А я стал дедушкой. Я больше не в счет. Я зацепился здесь. За этот дом, за этих старых друзей, за эту семью торговца лошадьми. Но это делает меня на несколько дней счастливым. Я, как ребенок, целый долгий год заранее радуюсь этому празднику, этому путешествию от моего дома к этой улице». Он тихо сидел в уголке дивана. Там, в темноте, ждал, когда его позовут к столу.

*

Тем временем приехал и отец Геммы. Он был на несколько лет моложе Фалтина, но поседел гораздо больше, чем тот. Он тоже был всегдашним июльским гостем в доме своей дочери. Однако время его визита ограничивалось рождественским вечером. К полуночи он возвращался к себе. Эгиль поднес обоим старикам глёг. Трое старших мальчиков крутились поблизости; они поздоровались с дедом, без особого сопротивления позволили Хавьеру Фалтину обнять их. Они были веселы. Все были веселы. Немного найдется домов, в которых этот прекраснейший праздник отмечался бы с такой языческой, недогматичной радостью. Радость была его содержанием: теплые комнаты, море живых огней, еловые ветки, пестрые фигурки деревянных лошадок, соломенные козлы с могучими рогами, дымящиеся блюда с пищей, изобилие сладостей, песня о Стефане, мерцающие ангелы в мебельных гротах, Gloria in Excelsis Deo et in terra pax hominibus bonae voluntatis.

Снаружи шел снег. Почти над всей Швецией шел снег. На Фастер-хольме шел снег. На новую, едва засыпанную могилу Аниаса Густава Роберта Хорна ложился снег. Но мороза не было. Снег быстро становился грязным.

Порядок размещения за столом вот уже много лет не менялся. Во главе стола сидел Эгиль Бон, по правую руку от него — Гемма, по левую — Хавьер Фалтин. Рядом с Геммой — ее отец, штабс-капитан Кнуд Вольтере; рядом с Фалтином — Николай. Асгер, Сверре, работник Хальд и помощница по хозяйству присоединялись справа и слева, но так, что девушка всегда оказывалась на стороне хозяйки. Дальний конец стола оставался незанятым. Набор блюд тоже был традиционным; вареная, с розовой плотью, форель; свиная корейка с запеченным в масле черносливом; рисовый пудинг со взбитыми сливками, с запрятанным в нем миндальным орешком, приносящим тому, кому он попадет в рот, особый подарок. Вино, которое пили за столом, было из года в год приношением Фалтина, его вкладом в общее пиршество. Заранее учитывалось, что отец Геммы, офицер в отставке, будет пить больше, чем другие. Он предпочитал бургундское более легкому бордо; поэтому к жаркому подавали именно это насыщенное вино с легким привкусом железа и крови. Хальд получал бутылку шнапса (потому что иначе июльская свинина утратила бы для него половину привлекательности), которую ставили рядом с ним. Наконец, особая роль Фалтина заключалась в том, чтобы во время застолья подняться и произнести маленькую речь. Он обычно добросовестно к ней готовился. На сей раз он включил в свои рассуждения покойного Аниаса Густава Хорна и его друга Тутайна. Он заговорил о боли тех, кто должен продолжать жить, когда гробы уже вынесены. Он произнес вслух ту фразу, которую некоторое время назад сказал самому себе: «Тутайн, оставшийся в одиночестве Тутайн вскоре встретится одному из нас; в этом я уверен». Потом его взгляд обратился к Николаю. Он сказал что-то о концерте, который, судя по предварительным прикидкам, состоится в январе. «Это станет событием для нас всех, Николай, но для тебя — особенно. Ты сам музыкант, и, значит, тебя связывает с музыкой Хорна, можно сказать, более близкое родство. — Он на мгновение запнулся. Потом закончил: — Поскольку в нашем кругу принято, что мы в этот священный вечер опустошаем полный бокал с какой-то определенной надеждой, с каким-то желанием или в память о каком-то человеке, но мне не кажется уместным произносить тост, обращаясь к умершему (как делали наши предки или как делают еще и сегодня крестьяне, когда после погребения выпивают на кладбище по стаканчику пива), — я лучше поставлю живого человека на место мертвого. Николай, я хотел бы чокнуться с тобой — как с первым в этом застольном кругу, как с моим соседом с левой стороны».

Все поднялись. Капитан Вольтере нашел такую речь весьма странной. Он подумал, что Фалтин стареет и становится чудаковатым. Это он тихо сказал Гемме. Но она при последних словах Фалтина покраснела. Эгиль кусал губы, поскольку сомневался, правильно ли он понял смысл слов. Асгер навострил уши. То, что Николая выделили, его немного обидело. И укрепило воздушный замок некоего предположения — правда, сам Асгер едва ли это сознавал.

Хотя Хальд, как и каждый год, поглощал громадное количество пудинга, миндальный орешек достался Фалтину. Сверре тотчас вскочил, чтобы принести подарок,