Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

недели перед Йолем. Его голос стал неуверенным, грубым и детским одновременно, и Йонас как раз тогда отметил, что у друга появились на теле волосы, как у взрослых мужчин. Асгер, значит, был отнюдь не в лучшей форме, чтобы с успехом выдерживать испытания. Он это знал. Он знал, что не прав. Ведь когда он целовал Йонаса, это было неправотой. Это было то новое, что уже непосредственно граничит с возникновением человека Николая. Но, с другой стороны, это не имело ничего общего с теми грязными речами и изысканиями, что доставили ему столько мутного удовлетворения. Он чуял дух любви; но еще его не понимал. Радость и что-то другое, нечистое, лежали в нем беспорядочной грудой. Он рассматривал свою тоску и находил в ней муку и стыдное чудо. Он сражался одновременно на всех фронтах души и истощил силы в борьбе с воображаемыми врагами. Его уверенность в себе скукожилась. Но он знал, благодаря инстинкту и жизненному опыту, что бесстыдство повышает авторитет. Товарищество подростков — это школа бесстыдства. Товарищи и помощница по хозяйству определяли его поведение.—

В своем безграничном отчаянии, после того как несчастье уже свершилось и он был наказан дедом, он вспомнил и о Йохане, точнее — об их единственном долгом поцелуе. Ему почудилось, что сердце его сейчас разорвется. Он даже не почувствовал, как кто-то взял его за руку и медленно развернул к свету. Он без сопротивления позволил, чтобы его провели через комнату. Он не слышал, как произносились слова сожаления и испуга, относящиеся и его внешнему виду. Его вытолкнули за дверь. Его ноги взбирались вверх по ступенькам. Он обнаружил себя в комнате Фалтина, и тот начал отмывать ему большой губкой лицо. Асгер машинально погрузил ладони в умывальный тазик, чтобы с них сошла короста из крови и слез. Когда он был более или менее приведен в порядок, его усадили на диван. Фалтин устроился рядом.

— Никто не сердится на тебя, — сказал он. — Кроме твоего деда. У него офицерские предрассудки. Он тебя ударил. Тут уж ничего не поделаешь. Но твои родители и я не одобряем этого. Правда, ты влез в дела, которые тебя не касаются. Такое приводит к беде. К тому же позиция, которую ты занял, ошибочна. Из-за чего твоя выходка становится, можно сказать, причиненной другому несправедливостью.

Асгер опять начал плакать.

— Я сожалею, дядя Фалтин, — всхлипывал он.

— Дорогой мальчик, — откликнулся тот, — я хочу рассказать тебе кое-что. Поэтому мы и сидим здесь вдвоем. Мы ведь неплохо понимаем друг друга, не так ли? — Мне даже думается, что где-то здесь должен быть маленький кувшин с глегом. У твоей матери ведь вошло в привычку ставить этот напиток мне в комнату. —

Он поднялся, нашел кувшин и стакан, налил Асгеру Асгер выпил.

— Почему, как ты думаешь, я провожу Йоль с твоими родителями, со Есеми вами? Я ведь не дядя тебе, ты это знаешь. У меня есть свой дом здесь, в городе. Есть дети и внуки. Я мог бы поехать к ним.

У Асгера не было никаких мыслей по этому поводу. Он продолжал плакать.

— Ты не можешь этого знать. Я в каком-то смысле изменник по отношению к собственным детям. Я люблю их, не сомневайся. Но мне кажется, я люблю всех вас точно так же. Мое сердце зацепилось за этот дом, с той поры как над его въездными воротами появились большие золотые буквы. Их велел прибить наш друг Тутайн. В то время ты еще не родился, тебя вообще не было на свете. Никто не думал о тебе, поскольку тебя еще нельзя было распознать. В тот год вступить в жизнь собирался Николай. И думали тогда о нем. Твоя мать, твой отец ждали его. Я тоже с нетерпением ждал его прибытия. Тут сказывались особые обстоятельства. Ты прав, твой брат родился очень скоро после свадьбы твоих родителей. Но получилось так из-за деда. Дед не разрешал, чтобы твоя мать вышла замуж до наступления ее совершеннолетия; во всяком случае, в день заключения брака он объяснил это в мэрии именно так. Тут все сходится, можешь сам проверить. День свадьбы и день, когда твоей матери исполнился двадцать один год, совпадают. Я даже готов предположить, что дед ударил тебя именно потому, что ты так грубо ему об этом напомнил. Осуждаешь ли ты своих родителей за то, что они любили друг друга вопреки твердоло-бости штабс-капитана?

Асгер отрицательно качнул головой.

— Думаю, они поступили правильно, — сказал Фалтин. — Ведь любовь — единственное оправдание для наших поступков, которые посторонним людям всегда представляются результатом произвола.

— Да, — убежденно подтвердил Асгер.

— Любовь даже выпрямляет кривизну, — продолжал Фалтин. — Нам простится […], если мы совершали ошибки из-за любви.

— Да, — убежденно подтвердил Асгер.

— Правда, другие люди осудят нас, — сказал Фалтин. — Боюсь, что и у тебя сегодня, когда ты говорил, наготове было дурное суждение.

— Не знаю, — сказал Асгер.

— Почему — почему ты пришел к мысли, что Николай — приемный ребенок?

— Не знаю, — сказал Асгер.

— Почему ты вдруг заявил, что отец Николая — это наш… наш друг Аниас Хорн?

— Не знаю, — сказал Асгер; и тут же почувствовал, что начинает лгать. Он хотел бы рассказать о разговоре с матерью, но ему казалось: слишком трудно найти правильные слова. Смысл тогдашних слов давно рассыпался. Асгер повторял, что не знает, почему решился на подобное безобразие. Под конец сослался на то, что Николай, дескать, не похож на братьев.

— Тут-то и кроется ошибка, — сказал Фалтин.

Он не попытался выяснить, заслуживают ли доверия слова Асгера. Сам он решился лгать. Поэтому и совесть мальчика не проверял.

— Я прежде признался тебе, — с усилием начал он снова, — что меня гонит к вам особого рода старая любовь. Твой отец на протяжении короткого времени был моим приемным сыном, приемным ребенком — правда, уже как взрослый цельный человек, — но это не касалось его души; она еще оставалась детской. Твой отец однажды повесился — ты не ослышался: повесился; он хотел себя убить, потому что в нем спорили мужчина и ребенок.

— Знаю, — сказал Асгер. — Мать мне рассказывала.

— Удивительно, — откликнулся Фалтин, — я думал, что буду первым. — Так вот, он остался в живых. Я взял его к себе —

Тут старик запнулся. Перед ним возникли картины прошлого. Он склонил голову чуть ли не к самой столешнице. Но внезапно решительно выпрямился.

— Я, я — я мог бы быть отцом Николая, — сказал он резко. — Я любил твою мать —

— Знаю, — сказал Асгер и отчетливо понял, что