Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

Ему наконец вспомнилась его мать. Она держалась в стороне от этого конфликта. Она была только плотью, которая сформировала его, проявила готовность его сформировать. В этот бедственный час, когда он <утратил> свою легитимность, когда не был уже ничем, кроме как сыном своей матери, приживальщиком в чужом доме, ей следовало бы находиться рядом с ним. Ей — или тому другому, человеку в могиле, тому музыканту, который теперь гниет, который в свое время предпочел ни о чем больше не знать, который его, Николая, попросту забыл. И все же это чудовищно — почувствовать, как железная штанга проникает в твой мозг, упасть и еще четверть часа умирать, умирать со вскрытым черепом, и потом просто лежать на полу, будучи уже совсем ни к чему не пригодным, остывая. Значит, это и был его отец, этот убитый. Семя поступает из чресл мужчины. Природа не спрашивает, кто дает семя. Этот мужчина был почти так же хорош, как барышник Эгиль Бон; для Николая он был самым лучшим, что только может найтись в бескрайнем мировом пространстве, потому что Николай мог начать существовать только через него, единственно через него. Не будь того человека, не было бы и его самого. Он стал бы более ранним Асгером, чем-то вполне легитимным. Теперь он — внебрачный ребенок с почтенным фамильным именем. «Подсунутый ребенок». Такие случаи, вообще-то, нередки. В этом нет ничего постыдного, если ориентироваться на природу. Если бы только он мог прислониться к чему-то. Если бы имел друга наподобие Оливье! Если бы его мать сейчас была здесь, в этой комнате! Он услышал себя, внезапно заговорившего:

— Чего ты от меня ждешь?

Эгиля Бона, похоже, такой вопрос совершенно выбил из колеи. Поток его речи, все эти сложные объяснения и истолкования иссякли.

— У меня только одна просьба, одно желание, — робко сказал барышник. — Чтобы этот разговор навсегда остался между нами — чтобы ты никому не выдал его. Он должен быть нашей тайной, нашей общей тайной. —

— Это, однако, — неумное требование — едва ли выполнимое, — сказал Николай. — Я, конечно, могу утаивать, о чем мы говорили друг с другом, но как утаить, что я — тот, кто я есть? Моя мать ведь знает, кому… — что за существо она носила под сердцем. Как же я сумею не раскрываться перед ней? Один-единственный ее взгляд загонит меня в тупик.

Эгиль Бон, казалось, совершенно утратил самообладание. Он рукой, плашмя, ударил себя по груди, как будто у него больше не получалось дышать.

— Твоя мать будет молчать, — сказал он наконец, — она всегда молчала. Ох, поверь, все старые друзья молчали. От них не придет никакой беды. Настоящая привязанность не приносит беды. Нет-нет, любовь всегда приносит только испытания, в которых человек должен выстоять. — Мне было очень неудобно все это тебе говорить, эту правду. Я хотел утаивать ее от тебя всегда, таково было мое намерение. Не для того, чтобы обмануть, а единственно, чтобы ты от меня не отдалился. Но Фалтин настоял, чтобы я себя преодолел, — потому что тебя сегодня обидели — потому что Асгер эту глупость, это безобразие — Он не должен узнать правду. Он не вправе ее знать. Он заслужил, чтобы его унизили. Он любит тебя недостаточно.

Николай лишь вздохнул. Решив, что торговец лошадьми делает ему странные, неразумные предложения.

— Твои братья не созрели для правды, они недостаточно молчаливы, — крикнул барышник. — Мы сами, друзья, отреклись от нее тогда. Я — я тебя приобрел, купил, отстоял. Я — тебе, еще когда ты рос в материнской утробе, был настолько близок, насколько может быть близок только отец. Я отвоевал тебя у того, кто тебя зачал. —

— К чему все это? — возразил Николай с некоторым отвращением. — Если это не меняет мою натуру, если я остаюсь тем, кто я есть; другим, чем Асгер и Сверре, — более малодушным, слабым.

— Ты не понимаешь, что значит этот заговор, — крикнул Эгиль Бон, — это безусловное ручательство друг задруга. Я сам — всего лишь сын безземельного крестьянина; можно сказать, отбросы, ничтожество, кнехт, из тех, что пашут поле и вывозят навоз. Но Тутайн, Альфред Тутайн и Хавьер Фалтин вытащили меня наверх, к себе, к этому инобытию. Они дали мне Гемму, твою мать, они обустроили для меня это заведение — торговлю лошадьми. Они показали мне, что существует радость. Просто так. Потому что у них, у каждого из них, — сильное, неустрашимое сердце. Я ничем не отплатил за их благодеяния, ничего им не вернул. А что я обрел тебя, получил право тебя воспитывать, это только умножило мое счастье.

— Что еще за заговор? — спросил Николай.

— Что за заговор? Я не знаю. — Тот, в который ты принимаешься. Сегодня. Сегодня, в этот вечер. Ты спрашиваешь меня: что за заговор. На твой вопрос невозможно ответить. Это проявляется лишь время от времени — когда кто-то вешается — когда кто-то напивается до беспамятства — когда двое любят друг друга, можно сказать, смертельно — когда кто-то не обманывает соседа — когда кто-то раздаривает деньги — когда кто-то совершает что-то неразумное — когда кто-то навлекает на себя презрение или подозрение — когда кто-то плачет над такими вещами, из-за которых никто больше не прольет и слезинки — когда кто-то собственноручно устраняет несправедливость. — Но я хочу назвать тебе имена заговорщиков: Хавьер Фалтин, твоя мать, твой отец, Альфред Тутайн, и меня ты тоже вправе к ним причислить. Они одни знают, кто ты такой и что ты на самом деле уже этим не являешься; все они умеют молчать, можешь мне поверить. Но <самый замечательный>, самый надежный из них — Альфред Тутайн. Я желаю, чтобы он тебе встретился. Ему я уступил бы тебя, если бы он этого потребовал. Пока ты не встретишься ему, я хочу тебя удерживать при себе — насколько это мне удастся. Я ведь не собираюсь насиловать тебя — принуждать —. Не хочу ограничивать твою свободу. Я хочу —

Барышник запутался в торжественных заверениях, в бессмысленных комментариях и комбинациях. До Николая мало-помалу довило, что этот человек испытывает страх перед ним: страх перед какой-то переменой, перед утратой, перед крушением искусно построенного внутреннего мира. «Неужели я столь значим в этом доме? — думал Николай. — До сих пор мне так не казалось». Вслух он сказал:

— Я останусь. Я буду молчать.

— Спасибо, — ответил его приемный отец.

Это прозвучало несколько комично. Николай теперь обрел силы, чтобы опять наблюдать внимательнее. Он увидел, что Эгиль Бон совершенно опустошен, можно сказать, сломлен. На лбу у барышника