Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

— Я не знаю правильных слов, — сказал он. — Я этому не учился. Фалтин умеет выразить себя лучше. И Тутайн умел говорить слова, от которых обрушивается сердце. Я не могу тебя ни в чем убедить. Я вижу твое страдание, я знаю, что причины для него нет; но я не в силах помочь тебе. Это мог бы сделать Тутайн. Он мог преобразить душу. Он мог принудить любого человека, чтобы тот полюбил его, и потом — отказался от этой любви, потому что он однажды уже дал ей исполниться с несравненной щедростью. Он оставался во всех людях, даже когда уходил от них.

— Я теперь опять сделался разумным, держу себя в руках и перестал упрямиться. — Николай сказал это, он в самом деле заметил это по себе. Возбуждение прошло, как и растерянность, то бишь ужасное ощущение слабости. У него даже не было больше желания прислониться к какому-то человеку. Он находил, что его происхождение особого значения не имеет. Это в самом деле излишество — цепляться за определенного отца, за какое-то право, какое-то прошлое, которое в любом случае принадлежит другим. В будущем он будет лгать, как и остальные участники заговора. В этом есть свои преимущества. А главное, это необходимо. Он это осознал. Между тем упомянутый в разговоре Альфред Тутайн начинал все больше интересовать его; но он не стал терзать приемного отца расспросами. Он теперь видел, что тот на пределе сил, что жаждет как можно скорее добраться до конца, до счастливого конца — примирения.

Николай шагнул к нему, обнял его. И с мучительным[?] страхом почувствовал, как пара губ жадно прильнула к его губам. «Теперь я лицемерю, — подумал он, — теперь я подцелываю поцелуй. Теперь я обманываю. Теперь я отравляю любовь». Он просто тихо стоял. Позволяя, чтобы другой насытился. «Он любит меня, — думал он. — Кто я такой, чтобы противиться этому? Он любит меня как своего ребенка. Я хочу быть его ребенком. Он вправе делать такое. Он меня защищал. Он хочет и дальше меня защищать —». Объятие ослабло. Николай почувствовал, как рука другого прошлась по его волосам. Мирная рука. Мед ленными движениями перемещалась она по голове, ласкала, успокаивала, гладила, усыпляла, прогоняла последние страхи. Николай снова почувствовал себя защищенным.

Они, рука об руку, вернулись к праздничному столу. Фалтин и Асгер пришли туда раньше. Гемма все еще не показывалась. В тот вечер она нравилась себе в роли трусихи. Из холодной передней, где она прощалась с отцом, она проскользнула в спальню, к Ивару: дала ему свои рождественские груди, завернула его в сухие пеленки и потом просто ждала, бездеятельно ждала. Дескать, двое мужчин сами как-нибудь справятся с недавним неприятным инцидентом — на свой лад, проявив толику ума и много доброй воли. Пусть они и несут ответственность. ——

Асгер хотел сразу же подбежать к отцу и попросить у него прощения. Но Фалтин удержал его. «Завтра тоже будет день, — сказал он. — Желательно, чтобы твое раскаяние созрело».

Эгиль Бон спустя несколько мгновений покинул комнату, чтобы поискать Гемму. Николай приблизился к Асгеру, потянул его к свету, рассмотрел опухшее лицо и лопнувшую губу, улыбнулся брату.

— Причиной всему я, — сказал он.

— Нет, — басовито возразил Асгер. — Причина — штабс-капитан Вольтере. До этого пункта, во всяком случае, причинно-следственная цепочка прослеживается без всяких усилий.

Хальд принялся снова украшать свечами рождественскую елку, огни на которой уже успели погаснуть. Когда Гемма и Эгиль вернулись, комната полнилась новым теплым сиянием.

III. Путешествие на Фастерхольм

Шел дождь. Мутное небо задерживало наступление дня. В доме барышника проснулись поздно. Это соответствовало определенному намерению, определенному плану. В первые дни после Рождества необязательно спозаранку быть на ногах. Постель — прекраснейшее место, если человек здоров и ничего из-за своей праздности не пропускает. Накануне до полуночи все пили много вина и глёга, даже дети слегка опьянели. А тут еще и дождь, утомительный. Все соединилось в одно желание — хорошенько выспаться.

Первым, кто поднялся, был Асгер (правда, Гемма посреди ночи вставала, чтобы позаботиться о малыше Иваре). Одетый только в ночную рубашку, он вошел в комнату к Николаю, шагнул к его кровати. Тот, уже проснувшись, видел приближение брата. Сердце его заколотилось. Он в самом деле подумал, что брат сейчас залезет к нему в кровать. Он был готов принять его, разделить с ним тепло постели. (Возраст этой готовности исчислялся уже целым годом.) «Если бы он стал моим другом —», — думал Николай. — Моим добрым и прямодушным другом… — Он так красив, потому что очень силен. В этой белой рубахе — просто вылитый ангел. […] — Несравненная радость — если бы он относился ко мне как к Сверре. К Сверре под одеяло он иногда просится. Они устраивают потасовки. Или что-то рассказывают друг другу. А я в этой комнате всегда лежу в постели один —»

Асгер остановился перед кроватью. У него и в мыслях не было забраться в нее. Он начал говорить.

— Ты простил меня — это ты дал понять еще вчера вечером; но я не хочу, чтобы меня считали чересчур гордым, и я прошу тебя забыть, что вчера я вел себя мерзко — как мерзкий кривляка — как идиот.

«Кривляка» — одно из тех словечек, которые легко слетают с губ Асгера. «Мерзкий» относится сюда же. Выражения «чепуха, но приятно» и «приятнейший тортик» характеризуют у него всякое чувственное удовольствие — «колоссальный напряг» и «колоссально» обозначают предельные границы его духовной экспансии. Такой способ выражать свои мысли есть достояние возраста, который Асгер переживает сейчас. Его телу, которое со всей присущей ему здоровой силой жадно хватается за всё вокруг, пока что хочется иметь душу, обустроенную уютно и поверхностно. Асгер еще изменится. Стряхнет с себя леность духа.

Николай вздрогнул, услышав знакомое слово: ведь брат и его самого нередко называл так. Он изничтожил в себе последний остаток сладкой грезы. «Асгер не станет искать у меня тепла. Он просто вернется к себе. Если я сейчас отвечу ему, он задержится здесь еще на минутку —»Дверь, которая соединяла комнату Николая с комнатой его братьев, не была заперта. Но она никогда не открывалась. Не открывалась уже много месяцев. Николай, во всяком случае, такого не помнил. Она была границей между двумя царствами. Николай, с какого-то момента, чувствовал искушение пересечь границу. Особенно соблазнительной[?] такая мысль казалась по воскресным утрам, когда мальчики не торопились в школу и могли долго нежиться в постели. До Николая доносились шорохи из