Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

можно отправиться не раньше 1 января, все опять вспомнили об особой <торжественности> дня сегодняшнего. Гемма опасалась, что Асгер и Сверре используют долгое пребывание в одиночестве — на первом этаже, — чтобы испортить себе желудок неумеренным потреблением шоколада и марципанов (и тут она не ошиблась). Фалтин пропускал эти жалобы мимо ушей; он думал, что хотя о покойном они говорили часто, однако музыка его оставалась в пренебрежении. Он попросил Николая немного поиграть.

Все спустились вниз и обступили рояль. Сын убитого еще до полудня пробовал поупражнять пальцы, играя фрагменты написанной в самое последнее время клавирной сонаты Хорна. Быстрые пассажи этого с размахом задуманного произведения, богатого вариациями, казались Николаю слишком трудными; однако за более медленные он все-таки отважился взяться. Теперь, когда он снова сидел перед нотами, ему пришло в голову, что он, пожалуй, мог бы сыграть эту музыку, то есть передать живущий в ней дух, с подлинным пафосом — как сын ее создателя, каковым он и является. Решившись, он поднес пальцы к клавишам и устремился лицом вперед, словно дикий зверь, рассекающий лесную чащу. Торжественная встреча[?] с рукой Тутайна, когда-то сажавшей молодые дубы ——

*

Когда он 8 января, в <три часа ночи>, отправился в свое путешествие, мороз казался умеренным. В Халланде снег исчез; но к северу и к востоку от Гётеборга[?] пейзаж оживлялся <белыми поверхностями и пятнами>. Реки и <озера> были черными, как деготь, или серыми, как кора не очень молодых тополей. Вечер пришел рано и поглотил эти виды. Остались только дребезжание поезда — само купе — и диван, на котором сидел сонный Николай.

Теперь, когда он больше не видел никого из близких и его уносило всё дальше от них, он чувствовал смутное удовлетворение, готовность к по-новому устроенной жизни; темные, почти бесформенные грезы обнимали его — как если бы глухо подрагивающий диван имел сердце и прижимал мальчика к себе, гладил его, что-то ему обещал.

На вокзале в Стокгольме Николай не сумел сразу отыскать служащего отеля «Ридберг», рекомендованного Фалтином. Он решительно передал одному из носильщиков свой чемодан; попросил найти машину, которая доставит его к месту назначения. В вестибюле отеля он застыл на месте, тощий и низкорослый, рядом со своим новым чемоданом. Грум, который подошел, чтобы проводить его в номер, был одного с ним возраста и улыбнулся ему. Николай дал груму за его труды талер; но предпочел бы дать ему руку.

— Приятно ли путешествовать одному? — спросил мальчик в ливрее, чтобы немного затянуть свое пребывание в номере.

— Очень приятно, — ответил Николай.

— И вы не чувствуете себя одиноким? — спросил грум.

— Не знаю, — ответил Николай, — я только вчера впервые уехал из дому. Дня через два-три я пойму, чувствую ли себя так.

— Я мог бы иногда подниматься наверх, — сказал мальчик в ливрее. — Если у вас возникнет потребность развеять скуку. — Потом он быстро исчез.

Николай задумался. «Может, это было неправильно — дать ему целый талер. Теперь он полагает, что чем-то обязан мне».

_______________________________________________________________________________

Пароход на Фастерхольм отправлялся только раз в неделю. У Николая оставалось пять дней до отхода судна, и хлопоты с заказом траурного венка не могли полностью заполнить это время. Он бродил по улицам, сидел в кондитерских, купил себе галстук и кожаные перчатки. Два вечера подряд он посещал театр; на третий вечер в номер к нему зашел грум и предложил сыграть в карты. Колода, как оказалось, была у него при себе. Николай — не понимая, что ввязывается в нечто опасное, — согласился. Он все время проигрывал. Когда размер проигрыша достиг пятидесяти крон, он <прервал> игру. И, раздосадованный, крикнул мальчику в ливрее несколько обидных слов. Но тот, похоже, не обиделся. Лишь закурил сигарету и принялся расхаживать по комнате.

<Тетрадь> IV

Спустя какое-то время грум сказал:

— Некоторым господам, если они мне проигрывают, нравится, чтобы потом я уложил их в постель.

Николай был не способен хоть что-то на это ответить. Он продолжал сидеть на стуле и долго наблюдал, как грум безостановочно прохаживается взад и вперед. Когда молчание между ними превысило всякую разумную длительность, молодой человек удалился. «У меня нет никакого опыта путешествий, — подумал Николай. — Это наверняка неправильно — играть в карты со служащим отеля. Почему он хотел уложить меня в постель? Я ведь не пьян».

Сын барышника догадывался, что его пытались соблазнить; но не понимал — на что.

_____________________________________________________________________

Пароход, осуществляющий сообщение с Фастахольмом, покидает Стокгольм вечером, многочисленные[?] глаза маяков помогают ему отыскать безопасный путь между сотнями утесов и островов. Удивительно, что человек у штурвала никогда не ошибается, если нужно переложить руль и взять новый курс. Этого искусства навигации Николай почти не замечал. Было темно, над палубой дул холодный ветер с востока. Вскоре после того, как пароход вышел из гавани, сын барышника попросил показать ему его каюту. Стюардесса, кивнув на венок, спросила, кто же это умер на Фастахольме. Он ответил, не согрешив против правды[?], что хочет посетить могилу композитора Хорна. «Ах да, — <вздохнула> стюардесса, — похороны состоялись незадолго до Рождества, после того как его зверски убили. Все газеты полнились этим. Он, наверное, был значительным человеком — Так вы ему родственник?»

— Нет, — ответил Николай, — меня послали сюда — его друзья —

— Вы еще очень молоды, — сказала стюардесса. Потом привычным движением встряхнула одеяло и бесшумно удалилась.

Утром они прибыли в Мариахафен. Город с его деревянными домами и темные лесные массивы теснились к берегу, словно оборонительный вал, за которым прячется неведомый остров. Николай уже знал, что находится далеко от Ротны и что отцовскую могилу следует искать в глубине острова, в маленьком поселке. Он мог бы использовать для дальнейшего путешествия каботажное судно, да только дожидаться его пришлось бы целый день. Николай подсчитал наличность и решил, что все еще чрезмерно богат. Так что он нанял автомобиль.

Человек за рулем почти не задавал вопросов. Он вел машину по узким искривленным дорогам, мимо особого свечения стылых лесов, мимо одиноких хуторов (в воротах лаяли рвущиеся наружу собаки), по выпуклым поверхностям голых или поросших скудной растительностью каменистых пустошей, через зимние поля. Ландшафт казался Николаю безотрадным и мрачным. Грязный снег, подтаявший и потом опять замерзший, пятнал землю. Небо было серым и холодным. Они остановились перед каменным домом.

— Здесь и жил наш маэстро, — сказал шофер.

Они покинули машину, обошли вокруг дома. Все двери оказались запертыми.

— Туда нельзя войти, — посетовал Николай.

— Это можно было предвидеть, — сказал шофер.

— Где живет Тутайн, Альфред Тутайн? —