Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

мешало его недомогание, видеть сны о предполагаемых предстоящих событиях, <…> во всей их чистоте, когда они еще не замутнены надвигающейся действительностью. Помощница по дому прибавила огня в печи, Гемма принесла ему и поставила на прикроватный столик чашку с шоколадом. Было ясно, что о нем позаботились и снова оставили одного. Он лежал, позабыв о боли в груди, — совершил путешествие на семнадцать лет назад, и Николая там еще не было. Но отец Николая там был, как и его друг Тутайн. Фалтин вернулся из путешествия, и Николай теперь был молодым человеком, отца же его больше не было; о Тутайне никто ничего не знал. Сын мог бы поискать отцовского друга. Человеку, лежащему в постели, это казалось вполне осуществимым. «Николай, после того как узнал, что у него два отца — один, который его растил и любил, и другой, который, хотя никогда не подавал о себе вестей, присутствует[?] в нем в качестве богатых даров своего гения, как я предполагаю, — Николай должен поехать на Фастахольм. Он должен возложить венок на могилу навсегда исчезнувшего, которого все мы почитаем, — возложить венок. Для него этот умерший стал теперь — и останется — неведомым прибежищем на случай, если ему придется искать защиту в себе самом. Николай — наследник многих достойных любви качеств, которые мы, вероятно, даже не умеем оценить, но которые другой, Тутайн, тотчас же распознает, как если бы мальчик был конкретным воспоминанием, обретшим зримый облик. Тутайн распознает в мальчике того, по ком он тоскует. И наверняка захочет его заполучить. Мы все получим от этого радость. Николай и Альфред Тутайн обязательно встретят друг друга — мне это кажется событием, исполненным смысла. Они не могут разминуться. Если бы я засомневался в этом, значит, я разбираюсь в судьбе еще хуже, чем самый неверующий дилетант. У Николая уже есть задача, задача в некоем сообществе. Мы — нечто соединившееся; то, что должно вновь и вновь — пока мы не исчезнем с лица земли — выстаивать в испытаниях; нечто наделенное пусть малой, но ответственностью — скромный пример людей доброй воли. Ничего особенного, конечно, но все же — нечто распознаваемое в трясине мало-на-что-готовых. —»

Представления, стократно варьирующиеся; неукротимое желание ухватиться за кончик смысла судьбы, чтобы не стоять совсем уж безутешно у ворот смерти, прекращения бытия: ведь думать, что железная штанга превратила в руину мозг гения, это тяжело. Очень горько думать обо всем, что разрушается в этом потоке жизни, непрерывно низвергающемся во тьму, об усилиях человеческого духа, которые бесследно развеиваются.

Никто не возражал против такого плана. Эгиль нашел в нем подтверждение собственных мыслей. Гемма решила на сей раз не противоречить озарениям, которые пришли в голову мужчинам. Она недавно плохо разыграла свои карты; но смутное чувство подсказывало ей, что в конце концов ее инстинкт победит. Она не сомневалась в метафизической глупости мужской любви, о которой они говорили, не пытаясь выразить себя правдиво и определенно. Сумеречность подобных чувств ей не нравилась. Но она сказала себе, что всякая любовь развертывается как бы в темных гротах. И ее тоже. И любовь детей. Она только вздохнула. «Они допустят несколько возвышенных глупостей, — сказала она себе. — Но это в самом деле уже не имеет значения, после того как бедный мальчик отведал вкус чистилища». — Николай наконец почувствовал, как его интерес к Альфреду Тутайну растет. Он хотел спросить, сколько же лет этому другу друга родителей; но все-таки от вопроса воздержался. До сих пор он еще не совершал — в одиночестве — хоть сколько-нибудь далекого путешествия; но теперь думал, что уже достаточно повзрослел, чтобы отважиться на такое. Временно побыть вдалеке от дома — это соответствовало ситуации, в которой он оказался. Он даже надеялся, что найдет себя или, по крайней мере, свою точку зрения, сделает первый шаг к более […] своевольному существованию, к первой сфере больше-не-детства. Бастард Эдуард Профитандье после отлучки — правда, более долгой, чем та, что ожидала его, Николая, — даже благополучно вернулся в дом своего квазиотца.

Разница во мнениях обнаружилась лишь тогда, когда стали обсуждать подробности путешествия и приготовления к нему. Вопросы второстепенные, как всегда и бывает, вызывали наибольшие споры. Так, все согласились, что венок нужно заказать в Стокгольме и что он должен быть сплетен из веток лавра, а вот о цвете ленты они никак не могли договориться. Красный — красивый глубокий цвет, напоминающий о крови, — был отвергнут, потому что это еще и политический символ. Белый — на снегу он будет смотреться как грязный снег. Желтый — на нем никто не разберет надпись. Две полосы, желтая и синяя, — они ведь не собираются устраивать демонстрацию национальных чувств. Фиолетовый — это цвет кардиналов. Черный — нет, только не блеск угольной пыли. Николай робко предложил: «Синий — один только синий, без желтого —»

— Может, в Стокгольме и смогут удовлетворить такой странный вкус, — сказал Фалтин. — Вообще же мы должны предоставить мальчику свободу выбора. Пусть обойдет самые лучшие цветочные магазины. Цена значения не имеет. —

Николая решили снабдить такой денежной суммой, которая показалась ему фантастической. Он даже не представлял себе, каким образом мог бы ее потратить или, правильнее сказать: растранжирить. Ему было предписано пользоваться на железной дороге вторым классом, на пароходе — первым. Он, дескать, должен выбирать только лучшие отели; в Стокгольме должен пробыть несколько дней, или неделю, или даже дольше, и там, если представится возможность, послушать произведения своего отца. На Фастахольме тоже пусть как следует осмотрится. Ему вменено в обязанность: не жалеть, в любом случае, времени и усилий, чтобы разыскать Альфреда Тутайна.

Гемма, как хозяйка дома, внесла несколько превосходных предложений. Она напомнила, что у Николая нет приличного черного костюма. Необходимо, мол, заказать для него костюм — скажем, однотонный пиджак и полосатые брюки. Обнаружились и другие связанные с экипировкой проблемы; Гемма соглашалась отпустить свое дитя в эту авантюру, придуманную двумя мужчинами, только после того, как наилучшим образом обеспечит его всем необходимым. Если в дороге у мальчика и должно возникнуть ощущение неуверенности, неполноценности, то пусть это будет не из-за одежды. По лестницам отелей, как известно, подниматься легче, если на ногах у тебя новые ботинки — конечно, при условии, что они не скрипят. Кроме того, требуется некоторая самоуверенность, чтобы спокойно встречать взгляды кельнеров и грумов. Неизвестно, как Николай в такой ситуации себя поведет. Но без защиты, гарантируемой полным бумажником, он в любом случае не останется.

После того как простые подсчеты показали, что в путешествие