Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

Разговор с родителями Асгер отложил на время после обеда. Он боялся строгости матери. Он сознавал, что грубо обманул ее доверие и что добиться от нее прощения будет трудно. Он подстроил все так, чтобы остаться с ней наедине. И потом начал:

— Я поступил очень необдуманно. —

— Ты причинил боль твоему брату Николаю — это огорчает меня больше всего. Что ты обидел меня, не столь важно. Я, правда, от тебя такого не заслужила — но то, что ты не пощадил его, что оказался не способен на сострадание к нему, стало для меня тяжелым ударом. Я сомневаюсь теперь в твоей порядочности. Ты отдалился от меня. Это настраивает меня на грустный лад; но и побуждает воздержаться от упреков (наверное, ты рад этому), которых ты ждешь. Не знаю, в чем бы я могла тебя упрекнуть, если твои чувства — или инстинкты — настолько убоги. Я была с тобой чересчур откровенна; ты же присвоил себе право… меня… изобличить в чем-то настолько плохом, что… что это лишает меня какой бы то ни было ценности. — Помирился ли ты с Николаем? Или будешь и впредь)?], еще безответственнее, чем прежде, ссориться с ним?

Гемма говорила спокойно, но в ее голосе не было звучности, не было никакого выражения.

Асгер, которого радостное настроение еще не вполне покинуло, заметно оробел. В ответ на вопросы матери он говорил только «да» и «нет». Слова эти звучали не резко, скорее приглушенно. Он стоял, излучая меланхоличную прелесть. Но Гемма не хотела поддаваться обаянию этого красивого образа. Недавно она уже поддалась воздействию миловидной внешности своего ребенка — и тотчас была застигнута врасплох, обнаружив у него чуть ли не бесчестный образ мыслей. Она между тем думала: «Если бы я не любила его так сильно, я бы уже простила его. Я люблю его слишком сильно. Я зачинала его со слишком большим удовольствием. Я не могу вынести, что он, такой красивый, стоит передо мной и не понимает причины появления на свет себя самого, причины жизни Николая. Он — задним числом — превращает для меня естественное во что-то трудное. Он отнимает у меня счастье, бывшее до сих пор моим неотъемлемым достоянием. Он принуждает меня <отказаться> от него, моего ребенка, — хотя то время, когда он должен ходить своими путями, еще не пришло. Конечно, я сама дала повод к этому. Но теперь я хочу, чтобы повод был отменен. Я хочу, чтобы мои дети и впредь были простодушными. Я не желаю такого кощунства — чтобы они обзывали друг друга бастардами. А вот этого, стоящего здесь, я не хочу потерять из-за одной-единственной глупости. Он слишком красив, чтобы я допустила такое. Я его сейчас поцелую. Доверюсь ему еще раз —

Она не поцеловала его. Она продолжала говорить:

— Так или иначе, уже миновало то время, когда я могла войти в ванную, даже если ты лежишь в ванне. Я должна соблюдать отвратительные условности, как если бы не я сама тебя родила. Почему же ты не оставляешь мне хотя бы той возможности, чтобы я, не упрекая себя, вспоминала ошибки, благодаря которым созрела и стала женщиной, способной родить всех вас? Вы появились на свет не случайно — случайным я бы назвала только рождение Ивара. Вы же, трое старших, образуете единство, и я мечтала о вас со всей возможной любовью — как о свидетельстве-как — как о результате моей тогдашней — почти несокрушимой жизни. — Теперь, однако, я спрашиваю себя: имеет ли вообще значение чье-то чувство или восприятие жизни. У меня действительно ощущение, будто я спускаюсь по лестнице, все больше удаляясь от солнца, — в какой-то темный подвал.

Асгер не шелохнулся, но прошептал едва слышно:

— Мама, мама —

Она не взглянула на него; она знала в душе, что ее глазам он предстал бы сияющим, как ангел, во всем присущем ему великолепии, великолепии ее ребенка, у которого она не нашла бы никакого изъяна.

— Что я такого сделал? — продолжал он шептать. — Я только хотел убедиться — я выразился мерзко — но я никогда не упрекал тебя — не обвинял — ничего нечистого я не —

— Неправда, — резко перебила она. — Ты заподозрил меня в нечистом образе мыслей — ты захотел найти во мне какой-то изъян — ты за моей спиной, позабыв о всяком доверии, — искал соответствия собственным начинающимся грехам —

— Да, — сказал он внезапно, — я согрешил. Я усомнился в любви — но теперь — мне кажется — я уже немного догадываюсь, что она собой представляет —

У Геммы выступили на глазах слезы. Она взглянула на Асгера; но его образ расплылся.

— Ну, — сказала она почти холодно, — мы оба немножко зарвались, поскольку не стоим друг перед другом как два голых человека. А пытаемся пускать друг другу пыль в глаза. И все же я не смогу долго от тебя утаивать, что я люблю тебя сверх всякой меры. Я даже чуть ли не упрекаю себя за это. В будущем я буду ревновать ко всем, кто получит право тебя поцеловать. Но я буду стараться не наседать на тебя. Я не хочу даже проявлять любопытство. — Я буду менее любопытной, чем ты по отношению ко мне в эти дни.

Она шагнула к нему. Он бросился в ее объятия. Он бормотал: «Я не заслужил, чтобы у меня была такая классная мать». Она сказала: «Тебе еще доведется пожалеть, что ты заперт в шкуру, скроенную из шкур твоих родителей. Ты заслуживаешь именно той матери, какую имеешь, потому что именно она — твоя мать».

Потом она поцеловала его, и ранка у него на губе снова начала кровоточить и болеть.——

Разговор с отцом получился не просто малосущественным, но и коротким, потому что в него вмешался Хавьер Фалтин и попросил барышника поскорее подняться к нему в комнату, чтобы что-то обсудить. Дескать, Гемма и Николай уже у него. Фалтин, правда, тотчас снова исчез, но потом Эгиль Бон уже не скрывал, что спешит. Асгер <…> коротко поразмыслил, не поцеловать ли ему и отца; но вспомнил о пораненной губе — и воздержался.

*

Фалтин еще не вполне оправился от неудачного рождественского праздника. У него болело сердце: обильное потребление вина не пошло ему на пользу. (Неумеренность по части выпивки была выбрана как средство, чтобы порвавшиеся было узы радости завязались[?] снова.) Тем не менее он набрасывал планы. Всю первую половину дня он провел в постели, чтобы бодрствующими глазами, которым лишь немного