Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

— Я такого не знаю, — сказал шофер.

— А где могила? — спросил Николай.

— Не знаю, — отозвался шофер.

— Тогда наша поездка была напрасной, — сказал Николай.

— Вовсе нет, — возразил шофер. — Думаю, что ветеринар в Бор-ревиге сможет сообщить вам нужные сведения. К нему мы должны поехать в первую очередь. Вы просили отвезти вас сюда. Если бы вы сказали, что не знаете, как здесь обстоят дела, я бы сразу посоветовал вам что-то другое.

— Вы правы, я объяснился недостаточно ясно, — признал Николай.

Они снова сели в машину, приехали в Борревиг. Ветеринар Даниэль Льен принял Николая. Он предложил, без особого промедления, что проводит гостя до Осебека. В автомобиле они молча сидели рядом. Сын барышника с самого начала сказал, что хотел бы прежде всего избавиться от венка. Ветеринар в ответ понимающе кивнул. Тем не менее они опять приехали к тому дому. Николай удивился. Льен взял его за руку и повел через пустошь на каменистую возвышенность. В одной из впадин, окруженной голыми округло-гладкими гранитными валунами, Николай неожиданно разглядел могилу. Плиту с именем умершего, выведенным большими римскими буквами; ниже значилось: «Община Осебек приняла сие место на свое попечение».

— Это здесь, — пояснил ветеринар.

Николай не ответил. Вокруг надгробного камня лежали венки. Венки с лентами — более дорогие, роскошные, чем тот, который держал Николай. Он обнаружил здесь все цвета, о которых его родные спорили в Варберге, и еще много других. «Звезды и полосы» обвивались вокруг мощного лаврового колеса; другой венок, из веточек самшита, нес на себе в качестве вымпела «Юнион Джек»; шведский флаг, финский — показывали каждый свои цвета; нашлось место и для кроваво-красного шарфа, и для черного. Снег посреди этого пестрого траура растаял, а потом опять затвердел — обесценив, то есть превратив в рухлядь, всё вокруг. Могила в зимнем одеянии выглядела старой; венки под мутным, заледенелым снежным покровом казались обветшалыми; сама каменная плита могла бы, судя по ее виду, лежать здесь с незапамятных пор. Николай неловко положил свой венок и расправил ленту, чтобы на ней прочитывалось по меньшей мере:«-друзья из Варберга». Лента была синей, надпись — золотой. Он еще прежде внушил себе, что на этом месте преклонит колени и поговорит, хотя бы коротко, с человеком, покоящимся там внизу. Но в присутствии Льена на такое не отважился. Только попытался посмотреть вниз, сквозь гравий. (Он не знал, что покойный лежит очень глубоко, между копытами лошади.) Он вообразил себе проломленный череп, то, что прежде было человеческой плотью: мужчину, который когда-то обнимал его мать и стал его родителем — который сочинял <музыку>, но отрекся от собственного ребенка. «Почему ты отрекся от меня?» — спрашивал мальчик. Ответа не было. Мертвый этого не помнил. «Эгиль Бон любит меня; ты же никогда меня не любил». Мертвый не мог оправдаться. «Твои друзья постоянно думают о тебе, но я-то тебя не знал». В основании могилы ничто не шелохнулось. Лошадь, и собака, и человек гнили, как положено по закону, — замурованные в каменной шахте, под тесно прилегающим к ним парусиновым кровом.

Ветеринар Даниэль Льен увидел в глазах мальчика слезы. «Это первые слезы, которые кто-то пролил здесь», — подумал он.

Позже они вернулись в дом Хорна. Николая провели по комнатам.

— Я показываю вам все это, — сказал ветеринар, — поскольку полагаю, что таково ваше желание. Вы приехали издалека. Вы, наверное, хотели бы еще ненадолго здесь задержаться —

— Я бы охотно поиграл на рояле, — сказал Николай, — но здесь очень холодно.

— Необитаемый дом, — сказал ветеринар, будто извиняясь. — Но я все же прошу вас, если вы в этом разбираетесь, немного поиграть. Думаю, вы имели в виду произведения нашего покойного друга —

— Да, — ответил Николай. Он выскочил за дверь, притащил свой чемодан и достал из него книгу с нотными записями.

— Я попытаюсь сыграть последнюю сонату, ту, что была написана перед самым концом, — пояснил он.

— Я знаю ее, — сказал Льен, — я слышал ее в исполнении самого маэстро.

— Я не сумею достичь той же, что у него, выразительности. Вам придется многое мне простить. Я упражнялся не больше недели. Некоторые фигуры из-за быстрого темпа для меня слишком трудны. Но я, насколько получится, попробую.

Льен едва узнавал это произведение. Его музыкальная память была недостаточно развита, чтобы он мог запомнить хотя бы важнейшие части. Порой какая-то звуковая последовательность казалась ему знакомой, но вскоре и она терялась в нежданных ландшафтах.

Николай играл не так уж плохо. Неловкость его замерзших пальцев компенсировалась желанием приблизиться к отцу, почти безудержным стремлением не потерпеть неудачу из-за технических трудностей — по крайней мере, на этот раз. Он иногда брал неверные ноты, ударял по клавишам жестко (там, где удар должен быть мягким), растягивал темп или ускорял его, потому что огонь, пылавший в нем, не поддавался укрощению. И все же музыкальные мысли продолжали развертываться, они упорядочивались осмысленно.

Льен и прежде довольно часто украдкой взглядывал на мальчика; теперь, во время исполнения сонаты, он больше не сводил с него глаз. Ему казалось, он обрел радостную уверенность. Ему настолько не терпелось получить для нее подтверждение, что он лишь коротко поблагодарил за игру и слегка похвалил исполнителя; после чего заговорил о своих догадках:

— Вы ведь наверняка близкий родственник покойного? Ваше сходство с ним просто поразительно. Да и свойственная вам музыкальность, мне кажется, указывает на это.

Николай нахмурился. И с треском захлопнул крышку рояля. Он ответил, растягивая слова:

— Нет. Я не родственник покойного. Я сын барышника. Мое имя Николай Бон; я вам уже представлялся.

Льен слегка опешил.

— Это удивляет меня. Природа, должно быть, поразительно своенравна, если позволяет себе допускать подобное сходство —

Он не мог больше настаивать на своем предположении, не нарушая приличий. Кроме того, на лице мальчика он заметил, как ему показалось, выражение сильной досады — внезапную бледность. Может, конечно, тот просто продрог. Впрочем, слово «барышник» тотчас переключило мысли <Льена> на Тутайна; но ему не представилась возможность их выразить, Николай его опередил.

— Мне холодно, — пожаловался он. — Почему этот дом необитаем? Скажите, пожалуйста, где я мог бы найти Тутайна.

— Вы его знаете?

— Я не знаю его, но я о нем слышал.

— Он необыкновенный человек —

— Мне так и говорили, — подтвердил Николай[?].

— Он уже давно не живет на Фастахольме. — Но я, так сказать, ожидаю его прибытия. Да, я предполагаю, что скоро он пришлет мне весточку. Последнее, что я о нем слышал, — что он на пути в Америку. Он хотел присутствовать на премьере Большой симфонии в Филадельфии. Там он