Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

соседней комнаты. Значит, Асгер и Сверре уже не спали, как и он сам. Они что-то затевали. Они устраивали пухоперьевые сражения. Они забрасывали друг друга подушками. Это потом обнаруживалось самым наглядным образом. Пододеяльники, ночные рубашки, даже наперники оказывались разорванными и выпускали наружу облачка пуха. Обоих провинившихся раз за разом ругали. Им ставили в пример Николая. Такое сравнение было не только постыдным для «образцового» мальчика, но и совершенно безосновательным. Он что же, должен вспороть перину и сам заползти в нее? Или — обстреливать подушками самого себя? — Он знал, и даже наверняка — поскольку шумы из соседней комнаты были вполне отчетливыми, — что дело не ограничивалось дистанционной войной, артиллерийской перестрелкой с одной кровати на другую. Случались и непосредственные атаки. Один из противников захватывал постель другого, применял к побежденному насилие, связывал его, кусал, использовал как скаковое животное, скок, скок — И матрасные пружины стонали под мощными прыжками галопирующего коня. […] Пока оба они, всадник и конь, не падали совершенно изможденные рядом, чтобы еще минут на пятнадцать забыться сладчайшим соседским сном. — Все это Николай слышал, и его томительное желание поучаствовать в чем-то подобном росло. Быть животным под шенкелями Асгера, прирученным, избиваемым животным, — от такой грезы Николай едва не заболел. Однажды утром он больше не мог противиться. Он подошел к двери. Он был уверен — или вообразил себе, что уверен, будто дверь заперта. Оказалось, это не так. Ее удалось открыть без каких-либо усилий. И тогда он увидел Асгера, гарцующего на спине Сверре. Оба были в ночных рубашках; но рубашка Сверре задралась, так что Асгер мог узкой деревянной линейкой обрабатывать оголившиеся ляжки брата. С каждым ударом ярость животного возрастала. Все выше становились прыжки, матрац был уже на грани разрыва. Лошадь старалась сбросить всадника, а тот — так беспощадно стиснуть шенкелями ее мягкие бока, чтобы это не удалось. Само собой, по правилам игры Сверре не вправе был кататься по кровати. Только — скакать вперед или назад. А подстегивали его удары. Сверре издавал ржание, и оба были в поту. Но тут Асгер заметил <вторгшегося>. Он ни на секунду не приостановил скачку, только еще беспощаднее стал хлестать линейкой по ляжкам Сверре. Но одновременно выкрикнул: «Вон отсюда — прочь —! Это не игра для кривляк — Кривляки — лошадей не имеют —» Потом он — изможденный, с пунцовым лицом — рухнул на спину Сверре и натянул одеяло над собою и им. — Боль, которую испытал в то утро Николай, была сильнее, чем все другие пережитые им мучения, о которых он помнил. Он пристыженно <ретировался>, тихо прикрыл за собой дверь, лег в свою постель и беззвучно заплакал. — С той поры он больше не осмеливался прикасаться к дверной ручке. Решил, что братья держат дверь запертой; но никогда не проверял, так ли это. Теперь через эту дверь пришел Асгер, и Николай несколько секунд грезил, что тот пришел поиграть. — Ужасное слово, вырвавшееся у брата, встряхнуло его. Он тотчас стал чрезвычайно собранным. Он усиленно думал, что же он должен ответить. И быстро наскреб откуда-то несколько разумных фраз.

— Непохоже, чтобы ты был предрасположен к идиотии, так мне кажется. Наши родители зачали меня, когда еще не были женаты. Ты установил этот факт. Сам я такими подсчетами никогда не занимался. Очевидно, у меня отсутствует исследовательский инстинкт. Мне очень жаль, что дедушка ударил тебя. Он поступил неправильно. Это большая несправедливость —

— Вовсе нет, — возразил Асгер. — Я сегодня пойду к нему и сам унижу себя.

— Это намерение и делает тебя таким радостным? — спросил Николай.

— Я осознал свою ошибку, — ответил Асгер.

— Мне сейчас очень грустно, — сказал Николай. И потянулся рукой к руке брата. Тот медленно приблизился еще на шаг и дал ему свою руку. Николай поднес ее к губам. Но едва его губы коснулись одного из пальцев, он сказал:

— Скорее возвращайся в постель, чтобы не простудиться, ты ведь почти голый.

И Асгер вернулся к себе через ту же дверь.

*

Можно предположить, что Асгер в самом деле сожалел о своей бесстыдной выходке. Его телесное и нравственное развитие уже переросло рамки подросткового грубиянства. Не был он и точным подобием своих товарищей (о Йохане <…> никакого надежного суждения составить нельзя), которые, будучи лишь ненамного старше его, с большим упорством продолжали преобразовывать естественную дерзость, обусловленную приращением их силы и их горестными переживаниями, в непристойности и цинизм. У Асгера, в отличие от них, словно наступил рецидив — или он как раз взобрался на высочайший пик подростковой безответственности. Достаточно сказать, что в то утро, прежде чем осуществить свое намерение — навестить деда, — он сделал крюк и заглянул домой к Йохану. Ему удалось на мгновение остаться с другом наедине в какой-то комнате. Он, как если бы это разумелось само собой, обменялся с ним поцелуем. Что, правда, причинило ему боль, потому что ранка на губе снова раскрылась; но боль, возможно, только увеличила удовольствие. Воспользовавшись этой возможностью, он сунул в карман Йохану ничего не говорящий подарок: марципановый батончик, покрытый шоколадом. Отсутствие фантазии, сказавшееся в таком даре, можно извинить разве что тем, что Асгер обожал сладости, и особенно марципаны, если они были настоящими. Поскольку Йохан не приготовил ответного подарка, а отделался импровизацией, двумя инжиринами и стаканом глёга, Асгеру не о чем было сожалеть. Все в целом напоминало церемонию, продлившуюся считаные минуты. И все же после нее Асгер уже в приподнятом настроении — со всякого рода планами, с головой, доверху набитой упорядоченными речами, — спешил по улицам, которые были хуже, чем мокрыми: заполненными грязным снегом.

Дедушка не только встретил его дружелюбно, но даже угостил портвейном и печеньем. Вино было тяжелым и хорошим: подарок бывшего сослуживца штабс-капитана. По старой дружбе сослуживец каждый год присылал из Стокгольма бутылку такого вина. Отсутствие очередной бутылки можно было бы смело истолковать как безошибочный знак его кончины. Кнуд Вольтере сверх того подарил внуку еще один талер, чтобы тот купил себе сигареты. Ранка на губе Асгера кровоточила (мы уже знаем почему) и немножко саднила от вина. Столь ясно видимый след собственной безобразной выходки, конечно, устыдил старика, но он не стал выражать свои чувства словами. Он не попытался отменить происшедшее, а только запретил ребенку произносить заготовленные впрок извинения. Вместо этого он его напоил чуть ли не допьяна. Когда Асгер прощался, дед не смог удержаться, чтобы не сказать внуку, каким рослым и симпатичным тот стал. Мысли его были еще более неумеренными, он находил, что