Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

теперь он завершил свою ложь. Мать назвала только одно имя, Аниаса Густава Хорна. Это о нем она сказала, что он мог быть отцом Николая. Правда, она в темных выражениях намекнула, что, наряду с ним, имела и других возлюбленных, которые не отличались красотой, зато обладали душевным величием. Она вроде бы дала пощечину музыканту, это она говорила. В этом пункте память его не обманывает. Но высказывание о душевном величии вполне могло относиться и к Хавьеру Фалтину. Правда, Асгер не сумел представить себе, что это старое несуразное существо когда-то было телесно-привлекательным для матери. Он не разрешил этого смущающего вопроса (относительно старика), обусловленного, конечно, его собственным — всего лишь пятнадцатилетним — возрастом. Но он принял такую возможность — что этот, сидящий рядом с ним, мог бы быть отцом Николая — просто как данность. Как вариант некоего подозрения, тут же и рассеявшегося.

Голос Фалтина начал медленно умирать, когда он услышал слова Асгера. Он почувствовал себя уничтоженным, хуже того — не заслуживающим доверия. Но он все же понял, что должен завершить свое разъяснение. Он вскрикнул. Он крикнул в ухо Асгеру: «Я не отец Николая! Я люблю его, не будучи его отцом! Что ты наделал своим подозрением!» Тут Фалтин ощутил свое сердце, этот мускул коварной и жгучей боли. Он понял, что его мысли запутались, что он лишь еще больше испортил то, что хотел исправить.

— Ты должен понять, — сказал он спустя некоторое время, — что наше сообщество, сообщество людей в этом доме, никогда злонамеренно не нарушало железный закон дружбы. Мы совершали ошибки, но не со злым умыслом. Ты должен постараться уважать ту любовь, которая свела нас вместе, которую мы сделали более умеренной, чтобы она не порождала никакого несчастья, а только приносила благодать. Иначе ты разрушишь то единодушие, которым живы мы все, и ты тоже.

Асгер долго обдумывал эти слова. Потом он сказал:

— Я сожалею о своей глупости и дерзости. Я прошу у тебя прощения, дядя Фалтин. Я попрошу прощения у всех, и у деда тоже.

— Да, — сказал Фалтин, — это хорошее намерение; но я не стану требовать, чтобы ты его выполнил. Боюсь, у тебя есть какая-то задняя мысль.

— Какая? — спросил Асгер.

— Ты все еще сомневаешься, — сказал Фалтин.

— Нет, — возразил Асгер.

Городской синдик почувствовал себя настолько опустошенным, что долго, откинувшись на спинку дивана, оставался без движения. Наконец он предложил, чтобы они спустились в праздничную комнату и разделили со всеми приятное завершение рождественского вечера.

*

В то же самое время Эгиль Бон разговаривал с Николаем. Он рассказал ему полную правду, и ничего, кроме правды.

<Тетрадь> III

В то же самое время Эгиль Бон разговаривал с Николаем. Он рассказал ему полную правду, и ничего, кроме правды. Николай ощущал во рту щелочной привкус. Его тело обмякло; он вообразил себе, что давно ждал этого удара. Во всяком случае, после того как Асгер произнес свои три фразы, у него не осталось надежды. Он теперь ждал, что его выгонят, что он должен будет отправиться куда-то далеко[?], что барышник, вплоть до сегодняшнего дня его отец, сокрушит не только долгую ложь, но и широко разветвленный механизм взаимодействия лжецов и освободится наконец от недостойных и дорогостоящих последствий лжи. О матери Николай, как ни странно, не думал. Да это, собственно, и не было четко очерченными мыслями — то, что его сейчас занимало. Он видел себя уныло стоящим здесь, испуганным и совершенно беспомощным. Он чувствовал, что не способен принять какое-то решение. За это он корил себя. Он недавно прочитал роман «Фальшивомонетчики» Андре Жида. Там в самом начале некий Бернар Профитандье — молодой человек лишь ненамного старше его, Николая, — возится с чем-то возле подзеркального столика. Столик покрыт тяжелой ониксовой плитой, а на ней — два хрустальных канделябра и остановившиеся настольные часы. Бернар Профитандье хочет починить часы. По ходу дела он поднимает ониксовую плиту, и потайной выдвижной ящик раскрывает перед ним свое содержимое: пачку любовных писем, адресованных матери этого Бернара. Он потом прочитал их — или по крайней мере одно из них — и обрел уверенность (даты, обстоятельства — все вертелось вокруг его рождения), что не может быть сыном своего отца, что он — «подсунутый ребенок». Он ушел из дому в тот же день, этот Бернар, — смело, чуть ли не высокомерно. Добровольно поступить так же казалось Николаю слишком трудным. У него даже не было друга вроде Оливье из романа, который мог бы приютить его на одну ночь. Он не имел ни денег, ни необходимых познаний, ни оправданной надежды на то, что случай поможет ему. Его судьба казалась более плачевной. Его принудят уйти из дому — ну может, снабдят несколькими денежными купюрами и рекомендательным письмом к чужим людям. Николай больше не плакал, он просто стоял — с посеревшим лицом, без единого глубокого чувства, без мужества, потребного, чтобы решиться на что-то.

Но барышник продолжал говорить. Он сказал все, что еще должно было быть сказано, — разумное, справедливое, человечное. Длинное объяснение — что ничего, ничего, ничего в положении и жизни Николая не изменится. Он даже не может утратить фамильное имя, поскольку никак не вернет себе настоящего отца — тот ведь мертв. Так что ему придется и дальше довольствоваться фамилией Бон. Не случилось ничего такого, чего нельзя исправить. Не случилось даже ничего плохого, если присмотреться внимательнее, — вообще ничего.

Асгер раскрыл свой невежественный рот. Его принудили к молчанию. Этот брат просто произвел отвратительный подсчет, совершил маленькое зло, которое не имеет такой силы, чтобы оказывать влияние в дальнейшем. Асгер поступил грубо, но никакой тайной он не владеет. Фалтин сумеет наставить <…> на правильный путь.

Эгиль Бон говорил так напористо, так долго, что это утомило Николая. Мальчик понимал, что все эти слова необходимы, потому что нужно снова ввести его в права, которые он утратил. Словно из тумана к нему возвращалось повседневное бытие. Былые дни выстраивались в шеренги, продвигались вперед, становились будущим. Чего же еще боялся Николай? Почему именно теперь — это ощущение, будто земля уходит у него из-под ног? Что-то стронулось под ним и двинулось прочь, какая-то беззвучная лавина. Он чувствовал, что слаб и нуждается в помощи, что Асгер его презирает. Будет презирать еще больше. Даже не захочет его поколотить — этот зачатый в законном браке брат.

В это мгновение он охотно прислонился бы к чему-то, из-за слабости. Но вокруг не было опоры, никакой человеческой опоры.