Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

образом для Асгера сам собой решился вопрос, к какой группе ему следует себя отнести. К одноклассникам с запачканными руками. От внутренней муки, от раскаяния, от физической боли он мог бы громко закричать или по меньшей мере заплакать — заплакать растерянно, навзрыд. Но на грани утраты самообладания он успел заметить две вещи: что Николай побледнел, задрожал и книга выпала у него из рук; и что у него самого, Асгера, во рту появился солоноватый привкус, что его ладони потемнели от крови и сделались липкими. «У меня идет носом кровь, — подумал он. — Ну и ладно, хоть отвлекусь». И он повернулся лицом к стене, чтобы никто не заметил последствий удара.

Этот инцидент, похоже, на какое-то время лишил присутствующих способности говорить и двигаться. Те, кого случившееся больше всего касалось — Гемма и Эгиль Бон, Хавьер Фалтин, — не делали ничего, не говорили ничего. Они предоставили Николая и Асгера им самим. Только капитан Вольтере принялся расхаживать взад и вперед по комнате, чтобы получить некоторое облегчение или выказать внутреннюю твердость. В какой-то момент помощница по дому, громко подвизгивая, разрыдалась, бросилась к двери, исчезла. Она чувствовала себя совиновницей, виноватой в том, что подстрекала Асгера к низменным предположениям. Она полагала, что каждый из присутствующих это знает или может об этом догадаться — теперь, когда все зашло так далеко, как они только что наблюдали. Она считала само собой разумеющимся, что ее — еще в этот вечер — уволят. Выставят вместе с ее комодом за дверь, на мокрый снег. Обычные последствия злонамеренной болтовни.

Первым после затянувшейся паузы заговорил Хальд. Он приблизился к Николаю, обнял его сзади, как бы для защиты, и сказал: «Этого мы не знали». Что можно было понять и как констатацию факта, и одновременно — как утешение на будущее.

— Не знали?! Не знали?! — крикнул штабс-капитан. — Тут и знать нечего! Свинская фантазия какого-то сопляка не подлежит обсуждению. С ней уже надлежащим образом покончено. Тут нечего знать! Могу только посоветовать, чтобы отец три дня продержал его взаперти, прежде отлупцевав до посинения. А теперь я ухожу. Хватит с меня этого праздника.

Он схватил подаренную ему бутылочку одеколона, швырнул об стену громкое «доброй ночи» и покинул комнату.

Никто не попытался его задержать. Через две или три минуты, когда, по ее расчетам, он уже надел китель, Гемма поспешила за ним: чтобы он действительно ушел; чтобы уговорить его незаметно исчезнуть, если он вдруг передумал. Но он твердо решил уйти. От нее не потребовалось никаких дальнейших усилий. Она открыла ему входную дверь, закрыла ее за ним. Она еще долго стояла в холодной прихожей, скудно освещенной единственной свечой. Она боялась возвращаться в комнату. То, чего она тайно пожелала в своем сердце четырнадцать дней назад, теперь свершилось. Но действительность оказалась настолько не похожей на ее желание, а следствия, с самого начала, настолько пагубными, что она больше не узнавала само желание — и тот факт, что оно исполнилось, ее ужасал. Она попыталась еще раз вспомнить недавний — дикий — разговор с Асгером. Ей не удалось вспомнить все детали. Но главный смысл своей аргументации она все еще хорошо себе представляла: «Николай мог быть сыном Аниаса. Он не его сын. Но он мог бы им быть». Что Николай, по мнению Асгера, родился слишком рано, этого она нисколечко не стыдилась. «Если он и сегодня не понимает таких вещей, это объясняется его юным возрастом; если не поймет и через три года, виной тому будет его ограниченность». Она боялась Эгиля, Николая и Фалтина.

В комнате с горящими рождественскими свечами все уже более или менее успокоилось. Гневная выходка деда указала возможное направление для усилий Эгиля и Хавьера. Во всяком случае, выкрики старика навели Фалтина на мысль, которой он хотел бы поделиться с Эгилем. Но еще раньше лопнули железные обручи упрямства и боли, сковывавшие сердце Асгера. Несколько тяжелых вздохов вырвалось из его груди, и потом хлынули слезы. Он, все еще стоя спиной к присутствующим, закрыл лицо руками и, сам того не заметив, так сильно размазал кровь, что, когда его позже стали рассматривать на свету, лицо походило на окровавленные лохмотья: на сплошную рану. Оно, помимо прочего, распухло как-то наперекосяк, а верхняя губа сбоку была рассечена. Асгер чувствовал, что над ним навис приговор, и находил это справедливым. Он имел более чем достаточно времени, чтобы всё обдумать. В комнате было совершенно тихо. Сверре не шевелился; Хальд беззвучно вертел в руках новую трубку, как если бы это была ручка какого-то механизма, а те немногие шаги, которые он делал, приглушались ковром. Николай не отводил взгляда от первого листа раскрытой партитуры; но он ничего не видел, глаза его полнились влагой. Слов матери, сказанных в поздний час две недели назад, Асгер не понял. Они лишь растревожили его. Он не решился бы утверждать, что они не проникли в его сны. Во всяком случае на следующее утро он проснулся с желанием и думать, и вести себя скверно: делать именно то, что ему запретили делать и от чего он до сих пор воздерживался, считая это своей заслугой. Если ты уже соревновался с товарищами, у кого из вас струя мочи окажется длиннее, — значит, у тебя есть по-настоящему близкие, надежные друзья, перед которыми тебе не стыдно. И тогда ты готов пуститься на любой риск. Друзья его знали о взаимосвязях между вещами, доверяли друг другу чужие тайны, которые в совокупности обретали масштаб чудовищного заговора и гнусности — так, во всяком случае, воспринимали эти подростки содержание своих познаний и своего опыта. В их кругу Асгер однажды проронил, как бы играючи: «Думаю, мой брат Николай — внебрачный ребенок». У товарищей, очевидно, такое признание не вызвало удивления, отвращения, негодования, сомнений или каких-то других чувств, которые оно могло бы пробудить в душе взрослого. Возникло лишь внутреннее напряжение, своего рода эротическое любопытство, которое все они, однако, прятали под маской равнодушия. «С этим нужно разобраться», — сказал самый уравновешенный из мальчиков. «Разумеется», — согласились остальные. Такой идеи, такой помощи Асгер от них и ждал. С этим нужно было разобраться. Соответствующие методы отыскались как бы сами собой. Отец Йонаса Зерки владел превосходным энциклопедическим словарем, к которому сын имел неограниченный доступ. Поэтому Йонас знал все, что имеет отношение к зачатию, беременности, рождению. Обычно, если кто-то называл дату своего рождения, он говорил — например, тому, кто родился 10 ноября: «Значит, ты был зачат 10 февраля». И никогда не ошибался, вычитая девять