Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

Может, он дождется премьеры и только потом совершит возвратное путешествие. Премьера должна состояться еще в этом месяце. Через четыре или пять недель Тутайн, скорее всего, появится здесь. Он не прислал траурного венка; отсюда я делаю вывод, что в его планы входит личное посещение острова.

— Так долго ждать я не могу, — глухо сказал Николай.

— Вы хотели поговорить с ним? — спросил Льен.

— Я надеялся, что найду его здесь. У меня к нему поручение — точнее — я просто должен передать ему привет —

Голос Николая стал еще тише после проглоченного горького разочарования.

— Каким бы открытым — каким бы доброжелательным человеком ни казался мне всегда Альфред Тутайн, в его характере были и жесткость, и странности. Он не… не особенно усердно заботился о своем друге Аниасе Хорне, после того как они стали жить — в пространственном смысле — раздельно. Сообщения, которые Тутайн присылал, были скудными — мы практически не знаем, чем он теперь занимается. Мне он никогда не писал — и даже не простился со мной, когда несколько лет назад перебрался в Ангулем. Правда, Аниас Хорн однажды дал понять: мол, поначалу Тутайн не собирался застревать там надолго. — Я знаю слишком мало об их отношениях — о внутренней связи между ними, — чтобы позволить себе какое-то оправданное суждение. Всем, кому посчастливилось узнать Тутайна, потом его очень не хватало. Для меня это ужасная мысль — что Тутайн больше не увидит своего друга живым и сможет только посмотреть[?] на могильную плиту — Впрочем, правда и то, что Аниас Хорн в завещании ничего Тутайну не оставил, даже сувенира на память, — не оставил даже рисунков, сделанных рукой самого Тутайна. Хотя, с другой стороны, рисунки эти и не упомянуты в перечне оставшегося имущества. Я думаю, что просто отдам их Тутайну, если он объявится здесь в ближайшее время. Я в самом деле хотел бы обсудить с ним кое-какие вопросы, из-за которых у меня возникли сомнения. — Я до сих пор забывал сказать вам, что именно я назначен исполнителем завещания, вмесге с одним юристом.

— Не могли бы вы в таком случае взять на себя ответственность и позволить мне взглянуть хотя бы на несколько упомянутых вами рисунков? — спросил Николай.

— Конечно, конечно, — с готовностью согласился Льен и тотчас принялся доставать из шкафа картонные папки, в которых рисунки хранились. Прежде чем открыть их, он объяснил, что это по большей части рисунки обнаженной натуры, изображающие обоих друзей. «Что и придает им — наряду с высоким качеством художественного исполнения — особую[?] ценность», — многозначительно добавил Льен. Он еще раз взглянул Николаю в лицо и потянул его за собой в гостиную к одной из картин, висящих на стене. «Это, что достоверно подтверждено самим Аниасом Хорном, — изображение его тела».

— Значит, можно предполагать, покойный именно так и выглядел, — подхватил его слова Николай и попытался запечатлеть в памяти эти линии.

— Мы найдем в папках и другие прекрасные варианты того же образа, — сказал Льен.

Как когда-то прежде Аякс фон Ухри, Даниэль Льен разделил зарисовки обнаженной натуры на две стопки — в зависимости от того, изображали ли они, <по его предположениям> Тутайна или Хорна. Николая, похоже, поначалу интересовали только очертания тела его отца. Всякий раз, рассматривая очередной лист, он шептал себе: «Это он. — Примерно так же буду когда-нибудь выглядеть и я. Это, значит, и было положено в могилу—» Но внезапно он, казалось, потерял всякий интерес к умершему, все еще продолжающему жить в этих рисунках. Он обратился к Тутайну. Он шел ему навстречу с большей готовностью в сердце. Он находил, что Тутайн красивее, благороднее по мышечной структуре и пропорциям; — однако не признавался себе в этом. Внезапно он почувствовал, что сильно замерз и уже не может сдержать заметной дрожи.

— Нам пора уходить отсюда, — сказал Николай, — холод пробрал меня до костей.

— Да, — согласился Льен, — я бы не хотел, чтобы вы простудились по моей вине.

Николай еще прежде отложил в сторону один лист, который особенно ему нравился. Он намеревался — чтобы собрать воедино все впечатления — под конец еще раз его рассмотреть. Теперь, когда папки были закрыты, лист этот как бы случайно остался лежать на столе. И тут Николай спросил:

— Полагаете ли вы, что серьезно нарушите свой долг, <если> позволите мне из многих рисунков купить один?

Даниэль Льен какое-то время смотрел на него удивленно и растерянно, а потом начал говорить:

— Я должен тщательно обдумать ваши слова. Такая мысль не приходила мне в голову. Конечно, это было бы покушением на чужое наследство, пусть и очень незначительным. Но в настоящий момент я не представляю себе, кто мог бы против[?] этого что-либо возразить или — чьей собственности был бы нанесен ущерб. Поскольку вы высказали такую просьбу, я спрашиваю себя, не есть ли это вопрос денежного урегулирования, и только. Правда, я бы не взялся решать, какую цену назначить. Я уже говорил, что чувствую себя почти вправе отдать эти рисунки Тутайну, поскольку в завещании — непонятно почему — они не упомянуты. Можно предположить, что Аниас Хорн не считал их своей собственностью, а рассматривал лишь как одолженные ему — и потому никакого решения относительно них не принял. Но, в любом случае, если бы Тутайн потребовал их возвращения, мне нечего было бы ему возразить. Я даже был бы рад, если бы он вскоре появился здесь и заявил о своем праве собственности на них, — потому что иначе мне придется принять какое-то решение по своему усмотрению. Поскольку все сводится к тому, что я должен достичь договоренности с ним, я готов удовлетворить вашу просьбу, но при условии, что вы вернете рисунок, если Тутайн, по той или иной причине, будет на этом настаивать. Как бы то ни было, я полагаю, что смогу привести ему убедительные причины, побудившие меня извлечь из собрания рисунков один лист. Я и сам хотел бы обладать одним рисунком, но прежде не отваживался признаться себе в этом — или тем более попытаться присвоить его. Но как раз сейчас мне показалось, что ничего особенно плохого тут нет. Речь ведь идет о сувенире — о последнем зримом знаке нашей с ним долгой дружбы —

Он на какое-то время замолчал.

— Послушайте, — начал он снова, — я не хочу вам ничего продавать. Это походило бы