Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

или два удара кулаком в живот. Аниас Хорн, как ни странно, не оказал никакого сопротивления, даже не вскрикнул и не застонал, а только скривил лицо и от боли[?] согнулся пополам. Согбенный и шатающийся вышел он наружу. Вся эта сцена была почти бессловесной — во всяком случае, свидетель не помнит, чтобы произносились какие-то примечательные слова, — и очень короткой. Самым поразительным в ней была будто бы ее беззвучность, как если бы рукоприкладство совершалось в соответствии с тайными правилами. У свидетеля сложилось впечатление, что тот, кого ударили, повел себя как трус.

— Я уверен, это пустая болтовня.

— Мы уверены, это правда. Господин доктор Грин-Энгель припоминает, что на животе обнаженного трупа, справа, видел большое голубоватое или зеленоватое, поблекшее, четко очерченное пятно, которое он принял за примету гниения, но которое с такой же вероятностью могло бы находиться и на теле еще живого человека.

— Я тоже помню это пятно, хотя и не верю, что —. Удар должен был быть очень сильным.

— Возможно, удар был настолько сильным, что пострадавший вообще не мог думать об обороне и имел только одно желание — как можно скорее уйти. Что этот преступник может бить беспощадно, он, как вы знаете, доказал позже.

— Оаку, не имея на руках ни единого доказательства, вы не вправе сравнивать в данном случае одно с другим.

— Доверие господина ветеринара к Фон Ухри кажется непоколебимым. Что ж, я все-таки расскажу ресторанную историю до конца. В тот же день, в тот же час, в том же помещении у Фон Ухри была встреча с его приятелями. Он обронил слова, которые намекают на преступление и позволяют предположить, что оно планировалось уже тогда, пусть и не как убийство. А именно: Фон Ухри попросил Ениуса Зассера в один из ближайших дней сопровождать его до дома композитора[?]. Он, мол, еще должен рассчитаться со своим работодателем, да и забрать оттуда кое-какие вещи. Ениусу Зассеру предлагалось ждать в некотором отдалении от дома, пока Фон Ухри наведается туда. Это требование показалось рыбаку странным; он не согласился, чтобы его так использовали. Он не пошел с Фон Ухри, что представляется нам достоверным. В дни с девятнадцатого по двадцать первое ноября он рыбачил, а в остальное время не покидал дома. — Однако помимо того, что Фон Ухри предъявил Зассеру упомянутое требование, он еще договорился с <…>, чтобы тот переправил его в своей рыбачьей лодке на материк. Условились они на двадцать первое ноября. <…> был готов осуществить переправу. Но в тот день он напрасно дожидался Фон Ухри.

— Какой помощи требовал Фон Ухри от других мужчин, которые сидели с ним за столом?

— Пока что мы не установили дальнейших… значимых подробностей. Возможно… — Я сейчас не готов об этом говорить.

— Фэлт Оаку, я хотел бы, чтобы вы задумались вот о чем: убийство одиноко живущего человека, о котором ходят слухи, что он богат, могло быть совершено, рассуждая теоретически, в любой день минувшего года — любым бродягой. Из всех возможных дней это оказалось совершенно случайно двадцатое или двадцать первое ноября. Не понимаю, почему полиция не обращает внимания на это обстоятельство и не пытается проверить людей из совершенно иного круга.

— Во-первых, на нашем острове никаких бродяг нет, здесь каждый имеет свой дом. Во-вторых: искомая рыбка уже попалась в наши сети.

— Я могу вам по обоим пунктам возразить: даже если считать, что ваше утверждение верно и здесь местных бродяг нет, то люди такого сорта могли бы с легкостью попадать сюда из двух ближайших стран. Второе утверждение, что рыбка будто бы уже в ваших сетях, — это явный перебор, попытка выдать желаемое за действительное. Будь вы вполне уверены в том, что говорите, участники тогдашнего приятельского застолья уже сидели бы — все вместе, но по отдельности, — под замком.

— В этом нет необходимости. Это даже было бы неразумно. Полиция не арестовывает невинных людей, которых она к тому же хотела бы использовать как свидетелей. Может считаться установленным фактом, что ни одного из своих собутыльников Фон Ухри не убедил оказать ему помощь — разве что один или несколько из них взяли на себя роль «ожидающего в сторонке», которая первоначально предназначалась доя Сервиуса Зассера. Такое предположение даже включено в нашу рабочую гипотезу. Но из него не выведешь соучастия в преступлении, по крайней мере на данном этапе, — парни только еще больше заупрямятся.

— Вы в своем дознании, выходит, продвинулись дальше, чем я думал до сих пор, исходя из ваших намеков.

— Разумеется. Я мог бы уже сейчас арестовать шесть, даже семь человек, если бы это доставляло мне удовольствие. Но я предпочитаю дружеские беседы. Я ведь и с господином ветеринаром разговариваю совершенно по-товарищески, хотя сильно подозреваю, что господин ветеринар хочет о чем-то умолчать — или что-то затемнить.

— Не представляю, что бы это могло быть. Я вижу, вы ставите меня в параллель с упомянутыми «приятелями» — и даже не исключаете возможность моего задержания, — но мне непонятно, какие у вас доя этого основания.

— Вы, господин ветеринар, например, много чего говорили о характерах Альфреда Тутайна и Аякса фон Ухри, но оставались чрезвычайно сдержанным, когда описывали убитого.

— А чем могло бы мое описание покойного помочь прояснению обстоятельств его убийства? Какое странное требование с вашей стороны! И какое передергивание фактов: будто я намеренно умолчал о чем-то, что знаю об убитом! Все это кажется мне чересчур — надуманным — уводящим в сторону.

— Для добросовестного дознания нет ничего второстепенного.

— Вы, в любом случае, должны выражаться гораздо яснее, если не хотите, чтобы я потерял терпение. — Мне кажется, наш разговор уже довольно давно вышел за рамки ситуации, когда человека допрашивают. Прошу вас впредь задавать мне вопросы, сформулированные более или менее четко; на них я и буду отвечать.

Даниэль Льен, чтобы справиться с возбуждением, выпил третий стаканчик шнапса.

— Вы, господин ветеринар, должны понимать, что все вопросы, которые задаются по ходу расследования уголовного дела, как правило, имеют исполненную значения историю. При допросе иногда бывает желательно, чтобы допрашиваемый эту предысторию узнал. Но со стороны допрашивающего было бы неразумно, если бы он сразу выложил на стол все карты. Продвигаться вперед следует шаг за шагом — так сказать, крадучись, потому что иначе правда получит шанс убежать. Но допрашиваемый в любом случае не вправе удивляться порядку допроса или тем более жаловаться на него. К тому же убийство — это настолько анархическое преступление, что в ходе расследования никто не вправе ждать от властей чрезмерной деликатности. Каждый обязан служить