Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

*

Николай, как только вновь оказался в Мариахафене, сразу поднялся на борт судна. Он не хотел видеть ни город, ни лес. Сгустились вечерние сумерки. Он чувствовал себя униженным, отрезвленным — распознанным. В его сердце не было ничего, сравнимого с той бесчувственностью, которая мало-помалу <заполняла> его душу и тело. Он опять испытывал смутное желание чудовищным образом согрешить, чтобы была какая-то убедительная причина для его обездвиженной подавленности. Но даже это ему не удалось или не могло удаться. Возникло лишь несовершенное ощущение, что он был бы способен на грех, если бы представился подходящий момент или нашелся подходящий соблазнитель. — Он тосковал по дому. На темном дне его оцепенения шевелилось желание быть настоящим сыном барышника Эгиля Бона, а не бастардом убитого, который даже после своей смерти тревожит мир музыкой и дает полиции повод для извлечения на свет темных тайн. Его собственный статус внебрачного ребенка тоже может быть вовлечен в круг мучительных разоблачений — это Николай, как ему казалось, понял из намеков ветеринара. Все в нем восставало против такого скандала[?], который неизбежно скомпрометирует достойных всяческого уважения людей, любимых им, — приемного отца, мать, Фалтина. Это не должно случиться. Он теперь цеплялся за свое фамильное имя. Он будет его защищать и постарается не причинить ему никакого ущерба. Тоска по дому вгрызалась в грудь и превращалась в боль. Он осознал безуспешность своего путешествия и то, что те, кто его послал, будут разочарованы. Он решил не возвращаться домой сразу. Ему хотелось отодвинуть на какой-то срок признание, что он вернулся с пустыми руками; и, может, все-таки попытаться — наудачу — разыскать Тутайна. Если бы он был ясновидящим! Если бы мог видеть то, что находится далеко, видеть сквозь стены домов, как Сведенборг! Если бы он был кем-то другим!

Пароход этим вечером не вышел в море. Вскоре после того, как стемнело, началась свирепая снежная буря. Гигантские соты воздуха заполнились плотным летящим туманом из распыленного льда. Ветер гнал вниз одну облачную гряду за другой. Внешний вид парохода за считаные минуты преобразился. Машины[?], механизмы, все палубные выступы с подветренной стороны превратились в удивительно большие белые формы. На ледяной поверхности гавани образовались сугробы, так что вода и земля стали неразличимы. Не просматривался даже огонь маяка. При этом температура упала до 20 градусов ниже точки замерзания. Капитан был в плохом настроении. Он снова и снова поглядывал на старомодный ртутный барометр в обеденном салоне, не обещавший ничего хорошего, и повторял, что не собирается насмерть замерзнуть в этой дыре или позволить, чтобы его взял на буксир ледоход. Дескать, как только видимость более или менее улучшится, он сделает все возможное, лишь бы вырваться из западни.

Николая же устраивало то, что море и дороги стали непроходимыми. Он чувствовал[?] себя защищенным от преследователей, отрезанным от любых событий. Это в его положении казалось ему преимуществом. Пока рассерженный капитан расхаживал по салону, пока снаружи в помещение проникали гудящие или плачущие органные звуки и снег хрустел, ударяясь в иллюминаторы, молодой человек сидел у маленького стола, ждал ужина, который еще не принесли, и пересчитывал оставшуюся наличность. Он истратил едва ли пятую часть денег, выданных ему на путевые расходы, и, хотя в данный момент случилась задержка, уже находился на возвратном пути. Странный экзальтированный ветеринар заплатил за автомобиль. Отказаться не получилось, потому что Льен, по его словам, тоже пользовался этой машиной. Початую бутылку портвейна ветеринар в последний момент успел сунуть «под бочок» отъезжающему. Николай находил теперь, что это в самом деле очень приятно и при такой холодрыге даже полезно. Когда с подсчетом денег было покончено, мальчик задумался о письме к родителям. Отдельные фразы, приходившие ему в голову, казались точными и наглядными; другие — «Могила композитора Аниаса Густава Хорна уединенно располагается в каменистом ландшафте. Я обнаружил там венки из пяти стран. — Дом покойного своеобразен. Я сыграл на его рояле Сонату соль-минор; правда, в комнате было очень холодно. На всех моих путях меня сопровождал ветеринар Даниэль Льен, у которого я потом и пообедал. Он считается близким другом покойного, и я уверен, что он превосходный человек. — Поиски убийцы идут полным ходом; но мне это кажется отвратительным: что устраивают охоту на человека. Я даже чувствую некоторую симпатию к преступнику, хотя и не знаю его. — Ваш друг Альфред Тутайн больше не проживает на острове. Как мне сказали, нет никакого шанса, что я встречу его на Фастахольме. Он вроде бы недавно вернулся из Америки. Остается надежда встретить его в Стокгольме. Я постараюсь использовать в розысках всю смекалку, какой вы можете от меня ожидать. Я полагаюсь на счастливую звезду. К моей невыразимой радости, я стал обладателем портрета Тутайна. Я поэтому надеюсь, что узнаю его». —

Очевидная ложь, содержащаяся во фразах о Тутайне[?], исключала всякую возможность отправки такого письма. С голым[?] Тутайном он уж никак не встретится, вернулся ли тот из Америки или нет. Он ведь владеет изображенным на бумаге телом, но не головой.

Мальчик украдкой отпил глоток из бутылки с портвейном. И оглянулся по сторонам. Капитан уже вышел. Если не считать Николая, только один-единственный пассажир угрюмо сидел в углу и читал газету, в которой, видимо, не содержалось ничего обнадеживающего.

После того как Николай отпил еще глоток, стюард наконец принес ему ужин. Мальчик почувствовал, что очень проголодался, и с жадностью набросился на еду. Когда он насытился, в его тело вернулись хорошее самочувствие и тепло, приятная безучастность сытого.

Он рано спустился в каюту, лег, закутался в шерстяное одеяло, заснул (чем же другим, более или менее сносным, мог бы он заняться на обезлюдевшем судне?). Буря, стрекот бичуемого ею снега сопровождали его сон. Один раз посреди ночи стюардесса с дымящейся сигаретой подошла к нему, заглянула в лицо, опять исчезла. «Зачем ей понадобилось смотреть на меня? — спрашивал себя Николай в полусне. — Она что же, узнала меня? Почему она курила?» Но это событие рассеялось вместе с ветром.

Он проспал до рассвета. Он спал бы и дольше, если бы из-за ритмичного грохота судно не начало содрогаться. Теперь он слышал еще и звон, как бы от разбиваемого стекла, слышал хруст. Судовая машина работала. «Мы, значит, уже плывем, — подумал Николай, — плывем среди льда». Он поднялся, соскоблил с иллюминатора ледяные узоры. Действительно, судно медленно скользило по замерзшей поверхности, проламывая себе путь сквозь снежные