Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

— Вы не должны брать на себя лишние расходы ради меня, — сказал Николай, все еще слабо сопротивляясь.

— Мы выпьем за здоровье друг друга, — сказал незнакомец. — Думаю, будет неплохо, если мы познакомимся поближе. Во всяком случае, я бы хотел, чтобы вы — еще немного посидели со мной.

Николай теперь увидел, что большие сильные руки незнакомца опять дрожат и что он даже не пытается это скрыть. Мальчика охватили страх и смущение, так что он наверняка ушел бы отсюда, если бы ему пришел на ум <подходящий> предлог. Однако мозг у него был словно выжжен. — И в этот момент его как будто удержал еще и его ангел.

Женщина между тем принесла пунш, холодный, как зимняя ночь. Незнакомец разлил его по стаканам, выпил, принудил выпить и Николая.

— Я уверен, что знаю вас, — сказал он, опустошив третий стакан. — Возможно, я знаю о вас даже больше, чем вы сами. —

— Вы что же, видели меня прежде? — пробормотал Николай. — Я, вообще-то, впервые уехал из Варберга —

— Ваше лицо мне знакомо — и, по всей видимости, я вас действительно видел, один-единственный раз — когда вы весили всего восемь фунтов — и только что родились.

— Но это — против такого мне трудно что-либо возразить —

Николай не сумел завершить свою мысль.

— Я не желаю вам зла — дайте же руку. — Я хорошо знал вашего отца. — Теперь он мертв —

— Мой отец жив, — крикнул Николай. — Вы ошиблись. Вы принимаете меня за другого —

— Ваш отец не барышник Бон, — сказал незнакомец, медленно и очень тихо. — Если вы его принимаете за отца — тогда этот вечер — дастся мне очень тяжело. Я тогда должен был бы вас кое в чем убедить — Думаю, я этого не сумел бы — Мне, значит, пришлось бы у вас — попросить прощения — и признать, что я был одурачен — каким-то сном — или наваждением.

Николай почувствовал, как все силы сопротивления в нем ослабли. Но он решил обороняться до последнего, на бастионах лжи. Он не хотел быть распознанным. Правда[?], чем можно ответить на такое, он не знал. Но он ведь определенно и не обязан что-то говорить в ответ. Он уставился на раскрытую книгу незнакомца и только теперь понял, о чем она: о шведской грамматике. «Иностранец, — подумал он. — Конечно: это заметно по голосу. Иностранец — но тогда нет никаких сомнений — что он ошибается». Однако едва Николай дошел до этого рассуждения, как его будто пронзила молния. Он перестал думать и что-либо ощущать; он видел теперь только белое пламя, поглотившее все его чувства. Он даже больше не слышал, что говорит незнакомец. Или если и слышал, то его мозг не упорядочивал это в привычные представления. — То, что он в конце концов уловил, едва не заставило его сердце разорваться.

— Ваш отец — композитор Аниас Хорн, мой друг. Не хочу думать, что меня обманывает ваше лицо, почти такое же, как у него. Я часто — каждый день — видел его. Я наблюдал за его мимикой. От меня не укрылись даже ее мельчайшие детали: как именно уплотняются мышцы, сообщая лицу то или иное выражение. — Бьюсь об заклад, я мог бы догадаться, какие чувства движут вами в данный момент. Потому что у вас те же мышцы — мышцы, сформированные по той же модели. И глаза — и губы, скорее узкие, чем выпуклые, — и слабоватые руки. Я бы охотно их пожал — доверительно — для сравнения —

Николай вздрогнул, сам не зная отчего. Он смотрел на незнакомца; но он[?] его не видел. Мальчик потянулся к бутылке, наполнил свой бокал, выпил.

— Ваше здоровье, — крикнул он. Некий голос возле его уха сказал: «Если он тебя сейчас задушит — это к лучшему». Незнакомцу удалось ухватить руку Николая. Он крепко держал ее, сжимал, гладил.

— Понимаю, что вам неприятно. Я бы охотно избавил вас от такого потрясения, но как я мог бы это устроить? Если вы не согласны, что я имею право обращаться к вам как к тому, кто вы есть. — ; и не желаете быть сыном того, о ком невольно свидетельствуете —. Стыдиться его вам незачем. Лучших отцов, чем он, имеют лишь очень немногие —

Николаю наконец удалось, не проявив особой бестактности, высвободить руку. Его лицо выражало теперь только замешательство и ужас. Эту неожиданную атаку нельзя было прекратить, прибегнув ко лжи. Больше вообще ничего нельзя было прекратить. Судьба свистящим снарядом пронеслась над его головой. И оглушила его.

— Назовите, по крайней мере, ваше имя, — сказал он жалобно.

— Вы его еще узнаете, — ответил незнакомец. — Но прежде позвольте, чтобы я вел себя с вами более дружески — чтобы обращался к вам по имени и отбросил это неуклюжее «вы». Вы еще столь молоды, еще почти мальчик, и мне больно, что я вынужден мучить вас этими ледяными словами. Я бы хотел, напротив —

Николай поднялся.

— Вы можете спокойно называть меня Николаем. Я еще школьник — к тому же невелик ростом — я только не понимаю, какое удовольствие вы находите в том, чтобы называть меня Хорном, тогда как моя фамилия — Бон.

Так он еще раз попытался отстоять свой оборонительный рубеж.

Он быстро удалился, попросив женщину проводить его в снятый на ночь номер. Он, правда, надеялся, что незнакомец еще что-то крикнет ему, поспешит вслед, вернет его. Однако ничего из всего этого, ожидаемого или возможного, не произошло. Николаю ничто не помешало исчезнуть.

Трудно сказать, кто же из них двоих был больше разочарован таким поворотом событий. Смущенный незнакомец остался сидеть, мучимый навязчивыми мыслями; а мальчик, ведомый молодой женщиной, стал подниматься по холодной, как лед, лестнице. Можно предположить, что ангел и демон договорились: теперь, мол, их задача — вмешаться в происходящее.

*

Комната, которую отвели Николаю, предлагала очень мало удобств. Она располагалась в конце длинного коридора и была едва ли теплее, чем прискорбно холодная ночь за окнами. Женщина, правда, уверяла, что прямо за стеной — дымоход, согревающий помещение; поэтому нет особой нужды растапливать печку. И потом, дескать, у столь молодых людей, как известно, горячая кровь. — Кровать, по крайней мере, казалась хорошей. Полнилась шерстяными и пуховыми одеялами. Но Николай содрогнулся при мысли, что должен согреть ее своим телом.

Через несколько мгновений он остался один, с единственной горящей свечой. Он осмотрел умывальные принадлежности, так как хотел сполоснуть руки и лицо. Вода в кувшине замерзла. Ему