Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

забыл; но ты действуешь и вправе действовать так, как если бы забыл. — А вот он, этот мальчик с худеньким телом, который скоро станет точным подобием человека, некогда хорошо тебе знакомого, — тогда как материнская кровь не будет оказывать на него большого влияния, — он даст тебе прошлое, с которым ты сможешь жить. Он будет тем, кто не умер, кто не гниет в земле, чей череп не раскололся в твоих руках, — он будет теплом, как и происходит уже сейчас, — которое для тебя нужнее любого другого тепла. Приставленный к нему ангел привел его к тебе… — но теперь я возьму с тебя клятву, если ты готов. Ты не должен искать преимуществ для себя — а лишь давать преимущества Другому. Ты будешь иметь будущее — благодаря прошлому, которое не принадлежит тебе. Но тебе придется оплачивать свое существование — впрочем, как и другим людям, которые все усердно трудятся и обременены заботами. Не обманывай себя: жизнь не легче, чем смерть. Я знаю, не раз еще наступит такое время, когда ты будешь, как лев, метаться по клетке, гонимый неукротимой тоской по свободе. Сострадание, когда-то к тебе проявленное, ты станешь воспринимать как жестокое наказание. Ты будешь выть, словно дикий зверь, и сожалеть о данной тобою клятве. Ты будешь думать, что слишком дорого заплатил за жизнь, что ты пресытился ею еще тогда, когда она потерпела крушение из-за внезапного акта безумия, из-за неразумности твоей грубейшей ошибки. Но если такое случится, ты в любой момент сможешь свою жизнь отбросить».

«Ты знаешь, как я устроен. Знаешь, что я ни о чем не жалею, кроме как о своей вспыльчивости, потому что она непродуктивна — бесполезна. Но я все же не желаю быть слабаком. Я поклянусь, потому что чувствую себя сильным — потому что это тоже риск — может, даже больший, чем чувственная страсть. Я никогда не отрекусь от —»

«Ты можешь вступить в игру, рассчитывая лишь на те средства, которыми располагаешь. Обдумай всё еще раз: ставка и теперь не меньше, чем-чем в прошлый раз».

«Я хочу принести клятву. И намерен сдержать ее».

«Что ж, пусть так. — Тогда слушай! И повторяй за мной: „Я хочу уважать Николая (можешь называть его по-любому, как тебе больше нравится) и помогать <ему> — потому что к его отцу я в свое время не отнесся с уважением и не помог ему, — и хочу впредь делать для него все лучшее, на что я способен, как если бы я любил его как самого себя“».

Альфред Тутайн приподнялся, склонился над головой Николая, кротко поцеловал его в сонные губы.

— Колай, — сказал он, — не бойся! В комнате больше нет никакого чужого голоса. Есть только я —

Николай застонал, перевернулся на другой бок, примостил голову на грудь Тутайна. Тот снова поправил одеяло; смирился с тем, что мальчик больно толкнул его коленом. И еще долго лежал без сна. А перед тем как он заснул, по его щекам побежали слезы, увлажнив и волосы мальчика.

*

Трудно сказать, кто из них двоих наутро первым открыл глаза, ведь это было почти одновременно. Николай поначалу казался несколько удивленным[?]; но потом вспомнил, что произошло ночью, улыбнулся, потянулся с удовольствием, ткнул соседа по кровати локтем в бок и вообще стал вести себя с ним довольно бесцеремонно.

— Я хорошо спал, я очень хорошо спал, — сказал он, — и мне даже было тепло.

Пока он так говорил, он испытующе рассматривал лицо Тутайна.

— Я вас точно бы не узнал, — добавил он изменившимся, слегка жалобным[?] тоном. — А ведь этого по меньшей мере от меня по справедливости следовало бы ждать.

— Послушай — если ты не против, называй меня по имени — ты его теперь знаешь. Я подумал сегодня ночью, что хочу называть тебя Колаем. Мой маленький драгоценный товарищ по сну — Колай. Если тебе нравится, чтобы я к тебе так обращался —

— Не такой уж я маленький, — возразил Николай.

— Конечно, — согласился Тутайн. — Но все же — меньше, я, — и — худее, чем я, — и уже в плечах, чем я. Если же говорить о или о кубическом объеме, то твой составит чуть больше тюловиим от моего.

— Я ведь еще не совсем взрослый, — сказал Николай, надув губи — Но скоро повзрослею.

— Согласен; не буду больше называть тебя маленьким; ведь даже и через год ты его (я имею в виду объем) не нарастишь. Я точно зияю Ты будешь таких же габаритов, как твой отец. Сегодня ночью я, между прочим, заметил —, что ты еще и — гол, как птенец, — Однако лучше не будем об этом. Нравится ли тебе имя, которое я тебе дал, — вот что хотелось бы знать.

— Да — замечательно — что вы его придумали, — сказал Николай, слегка покраснев.

— Колай, запомни! Меня зовут Тутайн — и поскольку мы теперь друзья — и хотим оставаться друзьями — то тебе пора отвыкать от светского обращения на «вы» с чего это ты так уст авился на меня?

— Если я — гол, как птенец-то надо полагать, что тебя-то уж никак не назовешь голым птенцом, — выговорил Николай, с усилием преодолевая себя, и цвет лица у него сделался пурпурным.

— Человек вообще не особенно волосат — кроме — Почему ты вдруг захотел меня — наказать за мою маленькую дерзость?

— Я на самом деле не хотел тебе говорить ничего неприятного, — стал оправдываться Николай, у которого вдруг перехватило <дыхание>. — Я — у меня просто есть твой портрет — рисунок — и на нем не видно — особой волосатости —

— Рисунок —? — переспросил Альфред Тутайн с некоторым неудовольствием.

— Да, да — рисунок, который сделал ты сам. —

— Ну да — да. Я действительно прежде — много лет назад — баловался рисованием. — Рисовал себя самого — да-да. И твоего отца. Да. — Теперь я припоминаю. — Покажи мне тот рисунок, что у тебя.

— С удовольствием, — сказал Николай. — Но я хотел бы еще и — хоть раз сравнить — сравнить — действительность — с изображением. — Не сердись — Я — я — мне так стыдно.

Он зарылся лицом в подушку и всхлипнул.

— Колай, послушай — ты ведешь себя как ребенок. — Подними голову — Тут нечего стыдиться, когда просишь — друга — о такой мелочи. Правда, в комнате все еще холодно — это единственное мое возражение — но оно, само собой, не в счет. — Доставай же рисунок. Быстро выпрыгивай из кровати —.

Николай неловко и медленно