Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

высвободился из одеял, подошел к чемодану, достал графический лист. И снова залез в постель. Оба теперь рассматривали рисунок, который Тутайн держал то близко, то на некотором отдалении от их лиц[?]. Он сразу вспомнил эту работу.

— Ты был на Фастерхольме? — И теперь возвращаешься оттуда? — спросил он.

— Да, — ответил Николай, — я побывал на могиле. Я привез венок — мои родители, мама и барышник Бон, — и наш старый городской синдик Фалтин послали меня, чтобы —

— Это ты мне расскажешь, во всех подробностях, после, — перебил Тутайн, — а сейчас скажи только, где они похоронили его — твоего отца.

— Совсем близко от дома — на каменистой пустоши. Ветеринар Льен […] рассказал, что это каменная могила — земли там вообще нет. Мой отец будто бы сам распорядился, чтобы взрывники сделали могилу в скальной породе.

— Да, да, — подхватил Тутайн, — об этом мы с ним однажды — долгое время назад — разговаривали. Могила, правда, должна была предназначаться и для меня. Но из этого плана в итоге ничего не вышло. — Он теперь снова обратил все внимание на рисунок. — Да-да, — […] припоминаю. Это я, действительно. Я с тех пор — в смысле объемов — не особенно изменился. — Голова, к счастью, отсутствует.

— Почему — к счастью? — спросил Николай.

— Когда-нибудь узнаешь, — ответил Тутайн. — Рисунок вполне хороший, я вправе себя похвалить. — А похож ли он — решать тебе.

Он быстро поднялся; и через мгновение уже стоял, голый, возле кровати. Николай даже чуточку испугался, столь внезапно увидев перед собой эту мужскую фигуру — свидетельство взрослости его нового друга.

Он тотчас преодолел робость, не причинив ущерба идеалу: словно перепрыгнув через собственную неполноценность, то есть ощущение, что у него самого развитие пока не достигло завершающей стадии. Ведь в его представлении возрастной разрыв между ним и Тутайном был очень велик. Подтверждение этому он сразу и обнаружил в срединной части тела своего друга. Да и вообще — по сравнению с ним самим Тутайн отличался более крепкой телесностью. Кожа у него, например, была зернистой и коричневатой, а мускулы под ней — заметно выраженными и твердыми.

Однако «голым, как птенец» был и этот человек. И еще он отличался особой моложавостью, которая крайне удивила бы Николая, если бы мальчик сформировал о ней четкое суждение — вместо расплывчатого.

Тутайн постарался […] принять такую же позу, какая была запечатлена на рисунке, и Николай теперь тщательно сравнивал прообраз и изображение.

— Сходство просто поразительное, — сказал он после долгой паузы, целиком заполненной сличением того и другого. — Грудь совершенно такая же; и руки, хотя на рисунке они только намечены; — живот и сейчас имеет те же странные, очень красивые паховые складки. Бедра тоже остались такими же гладкими и округлыми — если отвлечься от шероховатости кожи —

— Скоро закончишь? — спросил Тутайн.

— Ты, наверное, озяб, — признал Николай. — Температура действительно не самая подходящая, чтобы выставлять живые статуи[?].

— Можно, я вернусь в постель?

— Да-да — но такой, как ты есть, — дело в том, что у меня к тебе просьба — очень большая —

Тутайн уже <опять> лежал рядом с ним.

— Что за просьба?

— Я хотел бы раз — один только раз — поиграть с тобой — во всадника и коня. — Как играют друг с другом Асгер и Сверре. Это прекраснейшая игра, какую я знаю. Но мне самому не доводилось играть в нее. Я никогда не имел — никого — кто захотел бы со мной поиграть. И вот теперь такая возможность — если, конечно, ты не считаешь себя слишком взрослым для подобных забав. Тебе предстоит быть конем.

— А что это за игра?

— Ты ляжешь на живот — я заберусь тебе на спину. Потом я начну скакать верхом — так ловко и так по-дикарски, как смогу. Ты вправе делать прыжки и подниматься на дыбы, но только не падать на бок — это было бы не по правилам — да и кровать для этого не особенно приспособлена.

— Но я вовсе не хочу тебя сбрасывать. Я уже стал терпеливым, послушным, староватым конем — который не хочет причинять тебе неудобства.

— Боюсь, тогда игра не получится, — возразил Николай.

— А разве недостаточно, если я постараюсь скакать быстрым галопом?

— Можем разок попробовать.

Тутайн лег на живот, и Николай <вскарабкался> ему на спину. Он сжал бока коня своими узкими шенкелями, уперся руками в плечи животного и принялся сильно раскачиваться, двигаясь вверх и вниз.

Быстрее, чем думал, достиг он Страны Грез. Конь, несший его, был шестиногим волшебным скакуном; терпеливым и не знающим усталости. Порой конь спрашивал: «Куда тебя отвезти, молодой хозяин?» И всадник всякий раз отвечал одинаково: «Дальше — еще дальше!»

Отрешенность Николая — его не-присутствие в этом реальном месте — была столь велика, что в какой-то момент он <конвульсивно> вскинул руки, набрал побольше воздуха в грудь, приподнялся в седле и, пошатнувшись, откинулся назад, не заботясь о том, что может сломать жеребцу спину. Он вскрикнул от радости, задохнулся от напряжения. Излив таким образом все удовольствие и тревогу, какие накопились в нем. Потом он по второму заходу терзал и подгонял бедного Тутайна до тех пор, пока силы его не оставили, пока сердце не начало биться так неистово, будто хотело выскочить из груди. Тогда он, задыхаясь, рухнул — всей длиной тела — на своего взрослого друга. За прожитую им 16[?]-летнюю жизнь он не знал ничего, что сравнилось бы с этой скачкой, — никакого другого события, никакой другой грезы. И все-таки он испытал нечто вроде отрезвления. Эта радость — которая вобрала в себя всё, полностью захватила его существо, растранжирила за одно мгновение мечты многих лет — была слишком велика для его сил и слишком неповторима. Она охватила и пронизала насквозь все его существо: его тело и его душу. Он простонал: «Ах, если бы нам навсегда остаться каменным всадником и каменным конем!»

Тутайн услышал эти слова. Он чувствовал пот разгоряченного мальчика — выделения, для него неприятные. Он уловил только грубый аспект такой скачки — телесную одержимость — и не умел объяснить столь явный восторг Николая. Он, правда, не утаил от себя, что и ему игра доставила искру радости — возможность ненадолго забыться.

— Это действительно полезное и согревающее упражнение для начала дня, однако кровати оно точно не на пользу, — сказал он после долгого молчания. — Мои кишки подверглись такой встряске, какой они не знали уже давно; легкие выжаты, как лимон; почки перенапряглись; да и бока ты мне