Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

— Боже, Боже, — простонал Николай, — они ведь всё мне рассказывали: вы, дескать, умеете так говорить, что у слушающего сердце переворачивается в груди, — и теперь я сам в этом убедился — теперь я плачу — лью слезы — и буду в тягость для вас, если не сумею взять себя в руки. —

— Ты никак не можешь испортить мое желание — или намерение, — повторю это еще раз. Ты можешь только принудить меня говорить тебе нежные слова — до тех пор, пока ты не поверишь, что мы действительно что-то значим друг для друга и что пути наши пересеклись не случайно, а в соответствии с неким планом. Ты можешь, из-за каприза, испортить для себя эту ночь — но ты не в силах упразднить тот факт, что судьба ее тебе даровала.

— Я попытаюсь взять себя в руки, — сказал Николай. — Спина моя согрелась, это дает мне надежду. Я слишком устал, чтобы спать обычным сном, и сон мой, наверное, будет одним сплошным сновидением. Когда я проснусь, я поведу себя разумнее и попрошу у тебя объяснений. Сейчас я едва ли способен понять свои ощущения.

— Я буду совсем тихо лежать рядом и ждать, когда к тебе придет сон —

Тутайн двумя пальцами, чтобы не совершать резких движений, погасил пламя свечей. Потом тщательно подоткнул одеяло вокруг своей шеи и шеи мальчика. Мальчик, насколько это было возможно, еще теснее приник к новому взрослому другу, издал два или три глубоких вздоха и потом, успокоенный, уснул.

Тутайн же не спал. Он ждал, когда придет[?] его демон. Когда он предположил, что тот уже здесь — стоит у него за спиной, возле кровати, — он тихо спросил: «Теперь ты мною доволен?»

«Ты на правильном пути, — ответил демон, — но не преувеличивай легкость своей задачи. До сих пор для тебя все складывалось таким образом, будто тебя заранее ждали. Лечь в постель к подростку — и не встретить с его стороны сопротивления — довольно необычно. Обычно мальчики боятся любого переживания, путающего их своей глубиной. Они даже более впечатлительны, чем девочки. Тем более этот, которого фривольные мысли едва ли уже посещали. Его ангел принял твою сторону, иначе твои грубые замашки привели бы к серьезной беде. — Ну да ладно; сейчас ты ближе к цели, чем мог бы надеяться; однако, прежде чем ты продвинешься еще хоть на шаг, я хочу, чтобы ты мне поклялся. — Ты должен связать себя клятвой, и в будущем я буду ловить тебя на слове. Здесь тебе не поможет обман, как это обычно происходит между людьми —. Если не выполнишь клятвы, я стану преследовать тебя, с помощью всей своры, которой ты так боишься. Пока что ты ничего не обещал; но я полагаю, что выбора — клясться или не клясться — у тебя нет. Мы свели вас вместе, а потому и наше желание значимо не меньше, чем твое. Мы способны ввергнуть тебя в несчастье — в любой момент, когда нам заблагорассудится. Ты нуждаешься в нашем благоволении. Я почувствовал симпатию к его ангелу; и тот тоже меня немножко любит, потому что я — один из тех миловидных, невоняющих демонов, которых люди охотно терпят в своих комнатах и даже, без возмущенных криков, на церковных скамьях (особенно если сзади этим демонам подпирает спину какой-нибудь ангел, считающий их ровней себе)».

«В чем же ты требуешь, чтобы я поклялся?»

«Сперва осознай, с кем или с чем ты имеешь дело. С сыном Густава Аниаса Хорна. Это мы уже установили. Но это еще ничего не говорит о его внутреннем устройстве. Наследственность, состоящая из нескольких капель крови, — это одно; другое — поток Творения, несущий воды времени и судьбы и обусловленные им осадочные мутации, из-за которых дети становятся непохожими на родителей. Этот вот […] — худенький мальчик, который и в будущем едва ли нарастит чрезмерно обильную плоть. Значит — нет в нем ничего такого, что могло бы стать соблазном для чувств; и твоим чувствам, весьма бурным, тоже ничего не обещано. Ты не должен набрасываться на него, как волк на добычу — Ты должен служить ему — быть для него по-настоящему полезным. То, чего до сих пор ты не хотел или не мог, ты должен теперь хотеть и мочь. Обмани себя, о чем речь! — Своими руками — прикоснись к нему, ощупай его! Он спит так крепко, что не проснется».

Тутайн осторожно шевельнул той рукой, что не лежала под шеей мальчика, сунул ее под скомканную ночную рубашку, ощупал худое, незавершенное тело.

«Ты должен поклясться этими волосами и мочкой уха, к которой прикасаются твои губы; ударами пульса, которые чувствует твоя левая рука; этой узкой грудью, которую ты только что погладил; миниатюрностью пупочной ямки, этого шрама, оставшегося от уходящих в бесконечную даль кровеносных сосудов, посредством которых далекие предки вскармливали возможность своего возвращения в мир; капелькой пота, которая, когда ты прикоснулся к его паховой области, оросила твои пальцы; поклясться этим ребенком, который тебе не нравится, потому что характер его недостаточно дикарский; чьим скрытым силам ты не доверяешь, потому что они не соответствуют твоим силам; чьим доверием ты мог бы злоупотребить, лишь преодолевая себя, потому что другие, которые любят тебя меньше, чем он, с гораздо большей готовностью пошли бы навстречу твоим желаниям, да и в телесном плане лучше приспособлены, чтобы доставлять удовольствие. Но ты должен поклясться именно этим мальчиком, который ничего у тебя не просит, ничего тебе не обещает».

«Я понимаю, что должен посвятить свою жизнь ему. И я клянусь этой кожей, к которой прикасался и все еще прикасаюсь —»

«Учти, это не только аскеза для твоих чувств — то, что налагается на тебя, — но и обет послушания — противоречащий твоему здравому смыслу. — Ты еще ни в чем не поклялся — или все же поклялся, однако я пока не принял твою клятву, — для тебя пока еще возможно бегство в авантюру, в опасную жизнь. Но тебе придется вступить в эту авантюру, не имея никаких средств. Твое прошлое стало беспредметным; ты не можешь использовать его для строительства будущего. Его здесь больше нет. Я помог тебе — можно сказать, актом попустительства — то есть тем, что превратил тебя в необработанный кусок природы, — сделать это прошлое не имеющим силы. Ты ничего не