Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

пришлось сломать ледяную корку — правда, совсем тонкую, — чтобы струя потекла. Оконные стекла, за шторами, лишь слегка заиндевели: очевидно, в комнате долгое время никто не жил. За окном еще можно было распознать мерцающую проселочную дорогу.

Чтобы справить нужду, Николай вышел в коридор. Повсюду немилосердный холод, в окнах — бледный свет, распространяемый снежным ландшафтом. Ах, чего бы он только ни отдал, чтобы под благовидным предлогом вернуться в теплую гостиную! Какие мытарства он навлек на себя, когда, поддавшись капризу и без какой-либо необходимости, если не считать тяги к неведомым приключениям <…>, остановился в этой уединенной гостинице!

Он теперь решился забраться в постель как в единственное надежное прибежище. Правда, пока что продолжал расхаживать по комнате; время от времени взглядывал на пламя свечи; удивлялся, что для него здесь повесили целых четыре полотенца, каждое размером со скатерть, которые — при столь скудном количестве воды для умывания — явно не могли найти никакого применения. Он попытался превратить свои мучительные ощущения в постижимые мысли в представления, обладающие запасом прочности. «Судя по всему, этот незнакомец может быть только одним из двух, — сказал он себе. — От меня зависит, какое предположение я предпочту. Ведь сам он до сих пор так и не назвал свое имя. Это подозрительно. Почему бы тот. кто настаивает, что знает меня, — если бы он был Тутайном — так дслгс избегал возможности мне представиться? Он ведь всячески пытался наладить общение со мной. Это я определенно почувствовал. Были бы такие попытки настолько мучительны для меня, если бы их предпринимал не кто иной, как Тутайн? Если да, то это означало бы, что у меня плохой инстинкт — или что я так робок, что не заслуживаю достигнутого мною возраста. К сожалению, вероятнее другой, позорный вар-it ант: что я провожу ночь под одной крышей с убийцей моего отца. — >

Когда он, разговаривая с собой, добрался до этого пункта, к нему поспешно приблизился ангел, чтобы загородить его мыслям дорогу ужаса. И заговорил: «Какой же ты глупый! Ради чего убийца твоего отца стал бы выдавать себя? Разве он, наоборот, не поставил бы на кон всё, лишь бы только не привлекать внимание к сходству между тобой и убитым? Разве не отрицал бы, даже клятвенно, что когда-либо был с ним знаком? И разве этому несчастному пришло бы на ум сказать, что он знал тебя, еще когда ты весил восемь фунтов? Как бы он мог назвать из головы именно это число? Никто, кроме матери, не говорил тебе, что ты, когда родился, весил всего восемь фунтов. Ах, меня очень расстроило, что ты вел себя настолько вопреки разуму и собственным желаниям. Хотя твоим долгом было довериться незнакомцу — ведь тебе в родительском доме часто рассказывали о друге твоего отца. Тогда он бы сразу признался, что это он и есть. Теперь же он наверняка полагает, что его имя для тебя — пустой звук; и, вероятно, боится, что, хоть и знает тебя, останется для тебя незнакомцем, даже после того как представится. Разве тебе не приходило в голову, что ему, возможно, было бы приятно, если бы ты рассказал о старом Фалтине и о чувствах твоего приемного отца — что они оба послали тебя сюда, не скрывая желания, чтобы ты встретился с ним, Тутайном, и получил от этого радость или какую-то пользу? — Почему же ты все сделал шиворот-навыворот и испортил благоприятное стечение обстоятельств? Ты путешествуешь, храня в чемодане портрет упорно разыскиваемого тобой человека, — а когда его наконец выводят тебе навстречу (поверь, такую встречу было нелегко организовать), ты бежишь от возможности по-настоящему с ним познакомиться! Ну и как теперь, по-твоему, нужно исправлять то, что было испорчено? —»

«Я хочу лечь в постель, — прервал его Николай, — я на это решился. Меня сильно знобит; что неудивительно. Пусть даже я все сделал неправильно; но ведь и он не назвал мне своего имени. Как бы я его узнал? Не по костюму[?] же! А лицо у него вообще без возраста. Меня обескуражило то, что я ничего не прочел на этом лице. Во всяком случае, оно меня взволновало, потому что — хотя я не мог бы определить его возраст — показалось мне совсем молодым. Моложе, чем у моего отца. И это тоже противоречит тому, в чем ты пытаешься меня убедить».

«Ты хочешь тотчас найти для всего объяснение, — сказал ангел. — Умение ждать — одно из важных достоинств. Ты правильно говоришь, что это лицо не имеет возраста, но почти сразу же — что оно совсем молодое. Если возникло такое противоречие, значит, должна быть какая-то ошибка — или стечение обстоятельств, тебе пока неизвестное. Ты мог бы потребовать объяснений для всего; но предпочел от этого воздержаться — поскольку не хочешь отказываться от лжи»

«Моя ложь оправданна. Если это Тутайн, он должен ее уважать. Если же он не готов ее уважать, значит, он — кто-то другой».

«Может, он и будет ее уважать, — сказал ангел. — Ты разве не помнишь, что он пожелал вести себя с тобой более дружески и что связал это желание с просьбой разрешить ему называть тебя Николаем? Нe значит ли это, что он хотел бы избегать твоего семейного имени — Бон или Хорн?»

«Он считает меня более молодым, чем я есть, — совсем еще ребенком».

«Он знает, насколько ты взрослый. Если он видел тебя, когда ты только родился, то вряд ли сильно ошибся, подсчитывая твой возраст»

«Я не стану спускаться в гостиную, — сказал Николай. — Пусть будет, что будет. Никто не увидит моего страха. Никому не придется меня жалеть».

«Я, значит, ни в чем тебя не убедил?» — спросил ангел.

«Нет, — ответил Николай. — Нет. Нет. Нет».

Он раскрыл постель. Из-за дуновения воздуха свеча едва не погасла. Он расправил шерстяное одеяло. Потом начал раздеваться. Преодолевая себя, разделся догола и надел ночную рубашку. Собрался запереть дверь, но обнаружил, что ключа нет. «В сельской местности двери не запирают, — подумал он. — Только дураки вроде меня чего-то боятся. Как будто судьбу можно изменить одним поворотом ключа». Он снова подошел к окну. И теперь услышал с дороги бубенцы саней. «Я в самса крайней точке мира, — подумал он. — По этой дороге ездят лишь изредка. Я должен как-то пережить эту ночь, несмотря на свой страх. Я оставлю зажженную свечу, пусть горит, насколько ее хватит. Неужели я всерьез боюсь, что меня убьют в моей постели?»

Он посветил под кроватью, прежде чем забраться в