Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

Он оделся, чтобы понаблюдать за этим спектаклем непосредственно с палубы. И испугался сильного холода, который, как только он вышел наружу, ударил по нему. Слизистая оболочка ноздрей, казалось, мгновенно высохла; легкие — внутренней поверхностью — будто соприкоснулись с металлом. Он тотчас отказался от намерения пройти по заснеженной палубе до буга, чтобы посмотреть, как тяжелый металлический корпус парохода разбивает замерзшую поверхность воды. Он лишь отметил для себя, что пока они даже не вышли из гавани. Он вскарабкался на капитанский мостик, предположив, что там к его присутствию отнесутся терпимо, потому что на борту вообще почти нет пассажиров. Капитан в самом деле был очень любезен и поговорил с ним.

— Молодой человек, только не отморозьте уши! На такое мы не рассчитывали — мороз 32° и вдобавок снежная буря! Нам бы только выбраться из этого ледяного болота, с остальным мы как-нибудь справимся! Лед пока что толщиной лишь в два дюйма, зато чертовски крепкий. В стокгольмских шхерах мы еще хлебнем неприятностей. Если все пойдет хорошо, мы там будем через двадцать четыре часа.

Но понадобилось[?] много часов, чтобы пароход пересек ледяную поверхность, образовавшуюся в бухтах и между рифами. Раз за разом случалось так, что мощности двигателя не хватало и судно попросту останавливалось. Тогда приходилось давать задний ход, чтобы образовалось пространство для разбега, или искать новый фарватер, пролегающий через более тонкие слои льда. Когда они наконец вышли в открытое море, капитан установил курс[?] строго на юг. Он больше не верил, что сумеет одолеть область наибольшего скопления шхер. Он выбрал окольный путь, желая приблизиться к Стокгольму с юго-запада, где движение судов более оживленное и ледоколы держат фарватеры открытыми. Ветер и удар волны были теперь со стороны левого борта. Вода — которая здесь, в открытом море, постоянно перехлестывала через борт — замерзала, образуя сосульки, ледовые корки, зеркально гладкие поверхности. Вплоть до верхушек мачт все покрылось […] просвечивающим хрусталем. Наветренная сторона стала по прошествии часа совершенно непроходимой, там даже двери заклинило.

Николай получил распоряжение спуститься вниз. Бортовая качка, немилосердный холод, гололед, сильный ветер — все это соединялось в серьезную опасность для каждого, кто отважился бы ступить на палубу.

«Почему я нахожу эти неудобства восхитительными? — спросил себя в салоне Николай, рассмеявшись. — Я ведь сознаю, что команда страдает от бесчинств непогоды. Кто-то уже упал и вывихнул лодыжку, разбил лицо; но сам я доволен этой ледяной авантюрой. Сам я сижу в тепле и радуюсь, что переживаю нечто необычное».

Наступил вечер, наступила ночь. Николай снова заснул в своей койке. Ему снилось, будто он Сведенборг или будто Сведенборг пребывает в нем и он может видеть, через[?] моря и земли, то, что происходит за стенами домов; и он в самом деле увидел Альфреда Тугай-на, совершенно голого, но без головы, как на принадлежащем ему рисунке; только теперь Тутайн предстал перед ним во плоти, в виде обезглавленного человеческого тела. И он попытался затащить его к себе в постель, согреть, поскольку тот очень замерз.

Утром пароход больше не раскачивался. Они уже вошли в зону шхерного льда, распространявшегося все дальше в море. Здесь, конечно, имелись фарватеры, врезанные в белесовато-серую[?], туго натянутую поверхность; но они были полны льдин, то и дело сраставшихся. Эти плавучие острова приближались друг к другу, загораживали дорогу, притормаживали пароход, так что он терял силу. Иногда пароход толкал перед собой — приводил в неохотное движение — километровое нагромождение льдин. Иногда совершенно утрачивал подвижность. А как он выглядел! Как призрак корабля. Нереальный, грубо сработанный из льда, с метровыми сосульками на мачтах, грузовых стрелах, парапетах, такелаже и рейлинге. Многотонные глетчеры перекатывались между носовой частью и надстройками. Капитанский мостик, спасательные шлюпки были, казалось, посредством злого заклятия замурованы в недрах какой-то горы. Матросы топорами прорубали узкие проходы в этом негостеприимном полярном ландшафте, лопатами выкидывали за борт позвякивающие обломки льда. Уже совсем близко от цели произошла задержка, растянувшаяся на много часов. Пароходу больше не удавалось прокладывать себе путь. После многих напрасных попыток освободиться он наконец замер и — с выключенным двигателем — стал терпеливо дожидаться прибытия ледокола. Капитан трясся от ярости; матросы, которых он выгнал на палубу, чтобы навести там порядок, тряслись от холода.

Вечером они пришвартовались в порту, и тревоги этого путешествия отошли в прошлое.

*

Николай поселился в «О. — », поскольку не хотел возвращаться в отель «Ридберг». Еще одна встреча с грумом, недавно выигравшим у него в карты 50 крон, была бы для него мучительной. В утешение себе он подсчитал, что сэкономил такую же сумму. Ведь поездки в автомобиле по <Фастахольму> и последнее место ночлега ему ничего не стоили. Еще в тот же вечер он испытал большую радость. Филармоническое <общество> поместило в газете объявление, что такого-то числа будут исполнены некоторые произведения его отца, в том числе последняя симфония «Моя жизнь с Илок» и концертная симфония, написанная в той же тональности, что и клавирная соната, — в соль-миноре. Николай, как только узнал эту новость, тотчас обратился к портье и попросил […] достать для него билет, из самых дорогих. Наконец он решился отправить весточку родителям. Письмо получилось короче, чем он изначально планировал. Об Альфреде Тутайне там не было ни слова; но тем больше подчеркивалась значимость предстоящего концерта. Николай писал, что вернется в Варберг не позднее чем через две недели, и заверял, что деньгами он вполне обеспечен.

Потом для него наступила череда дней, заполненных скукой. Увидев огромный город, он сразу отказался от мысли разыскивать Тутайна. Он теперь был другим[?], чем всего несколько дней назад. Природа экспериментировала с ним. Она наделила его дух большей зрелостью, она оснастила его разумом, она преобразовывала — для своих целей — его тело. Превращение во взрослого — <осуществлялось украдкой> и совсем иначе, чем у Асгера, брата Николая, — коварнее, если угодно. В данном случае не было ни вдруг распознанной невыразимой боли, ни горько-сладкой тоски, ни грубиянства, ни нежности, ни подходящего объекта для поцелуев и объятий, выставленного в качестве наживки, — а только страх, не сопряженный ни с каким наслаждением. Даже ночи, если они не заполнялись сном, пугали или оставляли чувство отвращения либо незавершенной вины. Николай был робким. Его дерзости до сих пор хватало, самое большее, на то, чтобы завидовать брату Асгеру и восторгаться изображением торса незнакомого мужчины. В «О.» его внимание привлекла зашедшая в