Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

быть уверен, что он найдет штангу в определенном месте. Обстоятельства[?], связанные с использованием в момент преступления пистолета, остаются непроясненными. Принес ли его сам убийца? Если да, то наличие намерения совершить преступление было бы убедительно доказано — или все-таки пистолетом воспользовался именно убитый? Скажем так, суживая вопрос: имел ли он пистолет при себе? — А каково мнение на сей счет господина ветеринара —?

— Я уже много раз об этом говорил; у меня нет причин <отказываться> от своих показаний. Я считаю упомянутый пистолет собственностью покойного. Я время от времени спрашивал Аниаса Хорна, еще в те годы, когда он жил один: не боится ли он, что на него совершат нападение — что какой-нибудь злоумышленник изыщет для этого благоприятный шанс. Он мне отвечал, что владеет превосходным самозарядным пистолетом Маузера и умеет им пользоваться. — Сам я, правда, никогда этого пистолета не видел, если память меня не обманывает.

— В этих показаниях вы, господин ветеринар, ничего не хотели бы изменить?

— Что я мог бы тут изменить? Добавить мне тоже нечего.

— Пуля оказалась оболочечной, для современного оружия. Так что не исключено, что имела место борьба или угроза борьбы —

— Значит, вы, по крайней мере, снимаете с Фон Ухри обвинение в предумышленном убийстве. Я продвинусь еще на шаг и предположу, что все-таки какой-то бродяга — затесался в эту игру — чтобы действовать вопреки красивой теории полицейских.

— Подозреваю, что вы, господин ветеринар, хотите надо мной посмеяться.

— Вовсе нет, Оаку, мне скорее хочется плакать. Вы должны понять, что мой друг Хорн по мере наших рассуждений как бы идет на убыль[?]. Ведь если он угрожал стрельбой — или даже стрелял — тогда — тогда это говорит о наличии у него определенного — навыка обращения с оружием — и, значит, бродяга или Фон Ухри могли действовать в порядке самообороны.

— Господину ветеринару нет нужды занимать себя подобными мыслями: тонкости такого рода прояснятся по ходу слушания дела или будут установлены следственным судьей. К тому же неуместно брать под защиту столь подозрительного субъекта — при первом же повороте обстоятельств в его пользу. Такой поворот всегда бывает лишь кажущимся. Вы, господин ветеринар, уж будьте так добры, не забывайте об ударе в живот. Полиция в данный момент не расположена учитывать смягчающие обстоятельства. Это дело суда — тщательно всё взвесить. Однако при сложившемся положении дел мы вовсе не одержимы стремлением задержать — как гипотетических соучастников — полдюжины человек, которым пока не можем предъявить никаких обоснованных обвинений, которые до сих пор считались порядочными гражданами и которые, если со стороны полиции будет проявлено надлежащее терпение, наверняка добровольно дадут ценные показания. Если даже кто-то из застольного кружка действительно «стоял на стреме», то делал он это с чистой совестью, то есть потому, что верил в опасность работодателя. — и в оправданность притязаний слуги. Никакой материальной выгоды для такого помощника-на-расстоянии не предусматривалось. — Я все же задам еще один вопрос: нет ли у господина ветеринара портрета или фотографии Фон Ухри?

Даниэль Льен на мгновение задумался и потом ответил:

— Нет. Я не видел ни одной фотографии Фон Ухри — даже в его заграничном паспорте.

— Наверняка он и не показывал паспорт господину ветеринару, — торжествующе отметил <Оаку>. — Полиция предполагает, что имя у него поддельное; в таком случае нам едва ли поможет, если мы известим о случившемся пограничные посты.

— Оаку, не моя миссия — критиковать полицию как институт или ее чиновников; но мне кажется, что этот принцип недоверия — вынюхивание повсюду правонарушений — выходит далеко за пределы стоящей перед вами задачи. Вы сами сказали мне, что уже было объявлено о предстоящей свадьбе Аякса фон Ухри и Оливы Зассер. Но ведь немыслимо, чтобы жених предъявил пастору и ленсману фальшивые документы.

Старший вахмистр промолчал. Он поднялся из-за стола. Он, похоже, исчерпал весь свой запас мудрости. Последнее возражение было бы нелегко опровергнуть.

— Так или иначе, мы уже опубликовали объявление о розыске, — сказал он, словно подводя итог. — Мы допускаем, что речь идет о смертоносном ударе, а не о предумышленном убийстве. Но в любом случае — не о самообороне! Мы должны учитывать не только удар в живот, но и сломанную дверь конюшни.

Даниэль Льен тоже поднялся со стула.

— Не хотите пообедать со мной, Фэлт Оаку? Я, правда, думаю, что еда уже несколько перегрелась.

— Нет, спасибо, очень любезно с вашей стороны, господин ветеринар. Но я должен прямо сейчас ехать дальше.

Он взял свою должностную фуражку и тотчас, произведя много шума, откланялся. Льен не пошел его проводить. Он чувствовал себя утомленным[?] и несчастным. «В конце концов мне придется свыкнуться с тем, что я вынужден думать нехорошее либо об одном, либо о другом своем друге. Я уже готов, не сопротивляясь, поверить в реальность нового, еще большего, несчастья: в борьбу двоих, которые были мне близки, — и в то, что третий, может быть, сюда не приедет. Но это удар, очень больно меня поразивший. Бессмысленная история. Аниас Хорн не верил в Бога. Что ничего не объясняет. Это лишь еще одно осложнение — дальнейший удар. Я на самом деле должен сейчас позаботиться о — Николае Боне. Наемный автомобиль все еще ждет. Надеюсь, они успели пообедать». Он облекал свои мысли в эти простые слова.

*

Госпожа Льен занялась Николаем сразу, как только ветеринар удалился, чтобы принять Фэлта Оаку. К сожалению, первые же ее слова только усилили его ощущение, что он несчастлив. Она сказала:

— Нет, это вылитый маленький Хорн!

— Меня зовут Николай Бон, — ответил мальчик, на сей раз не покраснев и не побледнев. Он только с мрачным видом уставился в пол и продолжал стоять, как упрямый бычок, не позволяющий ни чтобы его потянули вперед, ни чтобы подтолкнули сзади.

— Да что с вами? — спросила жена ветеринара.

— Ничего, — ответил Николай. — Мне просто кажется — автомобиль ждет — и для меня было бы, думаю, лучше всего — прямо сейчас вернуться в Мариахафен — из-за цены простоя — и вообще —

— Нет, это даже не обсуждается, — сказала госпожа Льен. — Нельзя же просто сорваться с места и убежать. К тому же я полагаю, Даниэль хотел бы еще поговорить с вами. Но его сейчас задержали. Нам придется сколько-то времени обходиться без него. Речь все еще идет об этой скверной истории с убийством. Полиция чересчур навязчива. Даниэля через каждые два-три дня допрашивают. Придумывают всё новые вопросы, на которые он должен отвечать. Наша дружба с покойным обернулась такой вот неприятной стороной. Даниэль