Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

иногда прямо-таки впадает в отчаяние. Он думает, что несет ответственность за случившееся. Воображает, будто мог бы предотвратить несчастье, если бы больше <старался> убедить Аниаса Хорна, что тому не следует жить одному, в стороне от всех, что он должен опять взять к себе своего слугу, господина Фон Ухри. Эти двое поссорились — по крайней мере, так кажется. Вот уже несколько дней полиция одержима идеей навесить на господина Фон Ухри, которого мы давно знаем как превосходного человека, подозрение в убийстве. Даниэль ужасно волнуется. Он совершенно подавлен. —

Под такие объяснения Николай все же позволил, чтобы его затащили в дом. Госпоже Льен в самом деле пришлось взять его за руку.

Поток сведений, изливавшийся на Николая, к счастью для мальчика, время от времени прерывался — из-за того, что супруга ветеринара спешила на кухню, чтобы посредством изобретенных ею искусных приемов что-то предпринять с застоявшейся едой. Она также предложила, чтобы они начали есть прямо сейчас, но потом отменила свое предложение. Вновь и вновь звонил телефон: поступали сообщения о заболевшей скотине. Казалось более чем вероятным, что ветеринар, как только он освободится от Фэлта Оаку, немедленно отправится по делам. Наконец хозяйка дома вспомнила и о <шофере>, который, закутанный в одеяло и все же мерзнущий, сидел в машине. Она привела его на кухню, дала ему что-то поесть, наполнила рюмку ромом. Николай под конец был полностью предоставлен собственным замутненным мыслям. Его неудовольствие приняло форму отвращения. Ему хотелось придумать что-нибудь низменное — и совершить это, чтобы привести себя в соответствие с овладевшим им чувством пресыщенности. Но он просто сидел, так и не согревшись, как бедное беззащитное животное.

Когда Льен наконец появился, он казался крайне неприветливым. Жена положила перед ним список пациентов. Он взял листок, не взглянув на него, и сунул в карман; сказал, что сразу после обеда отправится в путь. Как бы между прочим отметил, что ему наверняка предстоят всякие неприятности; мол, можно только радоваться, что хотя бы Хорн уже мертв и уже похоронен.

— Нет, Даниэль, ты не должен позволять себе такие высказывания! От них меня жуть пробирает, — возмутилась госпожа Льен.

Пока они хлебали суп, ветеринар обратился к Николаю:

— Сегодня утром я просил вас побыть несколько дней нашим гостем. После разговора, только что состоявшегося между мной и господином старшим вахмистром Оаку, мне кажется самым разумным, чтобы вы покинули остров как можно быстрее. Я бы не хотел, чтобы вас застали в моем доме — если, скажем, я буду задержан. Обнаружилось странное обстоятельство: полицейские чиновники получили из Варберга кое-какие сведения об убитом. Никогда нельзя знать наперед, к каким последствиям приведут подобные разыскания, или — к каким неприятностям для совершенно непричастных лиц. Я сегодня пережил столь сильное потрясение в моих основополагающих взглядах на взаимоотношения между людьми, что больше не способен правильно оценивать вероятность тех или иных событий и взаимосвязей. — Я вас, за немногие часы нашего пребывания вместе, успел полюбить, и мне очень тяжело, что я оказываю вам столь скудное гостеприимство. Но я думаю, что и не мог бы быть вам полезен. Время, которое вы провели бы здесь, не приблизило бы вас к возможной встрече с Альфредом Тутайном; судя по разъяснениям, которые дал мне Оаку, более чем вероятно, увы, что Тутайн вообще не приедет на Фастахольм. Он не обязан выражать свою привязанность к другу посредством персонального визита — если ему грозит опасность, что здесь он встретится с назойливыми допросчиками.

Ложка выпала из руки Николая, и часть супа выплеснулась на его новый черный пиджак. Госпожа Льен тотчас окунула свою[?] салфетку в кувшин с водой, подскочила к мальчику и затерла пятна. Только после этого она принялась упрекать мужа за такие невежливые, неосторожные, неприятные, прямо-таки угрожающие слова.

— Я сказал то, что необходимо, и без намерения напугать или обидеть.

Она потребовала более точного рассказа: мол, нельзя же так, ни с того ни с сего, разбрасывать странные намеки и использовать полицию в качестве пугала, страшилки для детей. Она по меньшей мере хотела бы знать, что конкретно имел в виду Льен, говоря о своем возможном задержании, о Варберге и о том, что Тутайн их не навестит.

Но ей не удалось добиться того, чтобы ветеринар дополнил свое сообщение.

— Что я сказал, то сказал, и точка, — отрезал он, почти не пытаясь скрыть раздражение. Он сильно побледнел. — Должна же ты понимать, что я достаточно взрослый человек, чтобы не создавать без всяких оснований неловкую ситуацию. Мне действительно очень неприятно, что я вынужден так резко говорить с человеком, который мне нравится. Я бы предпочел показать себя с другой стороны. Но этим я бы только навредил — возможно, навлек бы еще большую беду. Полицейское расследование именно сейчас приняло мучительный для меня характер — на грани далеко заходящей бестактности.

Госпожа Льен не знала, как подступиться к мужу. Она молчала. Поэтому Николай, немного оправившийся от замешательства, наконец позволил себе что-то сказать.

— Я не причиню вам беспокойства. Я сегодня же вечером отправлюсь на пароходе обратно в Стокгольм. — Я еще утром —

— Я не забыл о вашем решении. Я мог бы промолчать. Но мне кажется, что следовало проявить по отношению к вам откровенность, а не фальшивую вежливость. Я мог бы отстраниться от этого дела незаметнее. Но мне это показалось неуместным в общении с вами. Я сам в отчаянии и напутан — что в какой-то мере оправдывает мое поведение — мою теперешнюю позицию.

— Нет, я тебя не узнаю, Даниэль! — воскликнула госпожа Льен. — Ты портишь человеку хорошее настроение и удовольствие от еды. Ты так бесцеремонно ведешь себя с нашим гостем, что мне стыдно при этом присутствовать.

— Убийство; с криминалистической точки зрения, — настолько капитальное преступление, что ради его прояснения, ради изучения обстоятельств, которые привели к нему, полицейские перероют всё до самого дна. И при этом, вероятно, обнаружится, что натура любого человека — ущербная или даже порочная. Неужели я должен оказать нашим друзьям такую медвежью услугу? Тутайн не станет подставляться. Ему благоприятствует то, что у него есть возможность оставаться вдалеке, — и он ею воспользуется — в чем я больше не сомневаюсь.

— Нет, твои откровения и впрямь чудовищны, — сказала вете-ринарша.

— Думаю, самое лучшее — больше не говорить об этом; иначе наш дорогой юный гость, чего доброго, поднимется из-за стола голодным. — У нас в подвале еще должно найтись несколько бутылок вина — принеси же — да — лучше всего бутылку портвейна. Это не подходит к жаркому, но