Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

— Уже давно наступило светлое утро, — сказал он. — То, что мы так долго не являемся к завтраку, хозяевам гостиницы наверняка покажется неприличным. А если они узнают, что мы с тобой еще и делили одну постель — тогда извинением для нас сможет послужить разве что жуткий холод. Ведь и в самом деле именно он свел нас вместе —

Он покинул постель, облачился в свою пижаму и скрылся за дверью.

А вот Николай снова заполз под одеяло. Голова его в такой мере переполнялась новыми впечатлениями, что он бы наверняка впал в отчаяние, если бы внутри его к этому моменту не поселилась радость: блаженство невиннейшей расслабленности. Разве не был бы он безнадежно приземленным, испорченным ребенком, если бы Тутайн не пробудил в его сердце безграничное восхищение?

*

Тутайну пришлось долго ждать за кофейным столиком, прежде чем показался Николай. Тот попросту заснул. В скальном ущелье недвижно стояли Каменные Кони, с выгнутыми шеями и головами в сеточках вен. И он видел, что это жеребцы.

— Ты, надеюсь, не пил мочу кобылы, беременной жеребенком женского пола, и не поэтому снова провалился в сон? — пошутил Тутайн.

— Мне нужно сперва стать старше, чтобы я мог омолодиться, — ответил Николай.

До полудня он успел рассказать другу обо всех подробностях своего путешествия, о поводе к нему, о его протекании. Он посвятил много времени описанию концерта в Стокгольме и признался, что под влиянием полученных впечатлений решил больше не стыдиться внебрачного происхождения, не питать злобы к человеку, который его зачал.

Тутайн, в противоположность тому, как он вел себя до завтрака, был теперь терпеливым и внимательным слушателем. Пространный рассказ мальчика, разветвленные подробности его речи, соображения, которые он приводил, казалось, чрезвычайно усилили хорошее настроение старшего собеседника. Он много курил. Время от времени делал для себя пометки в блокноте. Когда у мальчика от долгого говорения заболел рот, Тутайн наконец прервал его:

— Теперь я много чего знаю о тебе, Колай, но тем не менее — не всё. Твое прошлое, в общем и целом, я понял. А <что> мы собираемся предпринять с твоим будущим? Ты ведь наверняка не против, чтобы к нему были причастны мы оба, — что же касается более простодушного участия твоих варбергских родных (я намеренно выражаюсь столь расплывчато), то они наверняка не встанут у нас на пути. Я, впрочем, немного опасаюсь безапелляционности твоей матери — того, с каким рвением она снабжает тебя благонамеренными рекомендациями. Возможно, моя репутация в ее глазах не столь уж безупречна. — Я всегда подвергался опасности, что меня сочтут неразумным, если мне доведется искать чего-то в тех сферах, где царит здравый смысл. Твоя мать, без сомнения, принимает меня за фантазера — даже если на словах она это отрицает, — да я и являюсь таковым — вероятно, помимо прочего. — Мое поведение — мои странные привычки (ты уже познакомился с некоторыми, но их гораздо больше) свидетельствуют против меня. — Мы должны по меньшей мере принимать в расчет возможность противодействия со стороны твоих близких, какой бы план мы ни выбрали. — Но пока что у нас нет плана —

Словесный поток Николая сразу застопорился. Ведь и раньше, уже неоднократно, он с тревогой задумывался о том, что другие называют его будущим, его жизненной целью, его профессией, его образованием, его хлебом насущным. Он знает, что те советы, которые ему осторожно дают в родительском доме, отнюдь не единообразны. Эгиль Бон всегда потворствовал его склонности к игре на рояле — а мать этого не одобряла. «Музыкант в кафе или жалкий органист — как предел мечтаний, — слышал он ее насмешки. — Тогда уж лучше торговец, продающий изюм. По мне, так пусть себе тренькает на клавишах, только пусть не надеется, что таким образом обеспечит себе наваристый суп»; и, как горько-сладкое утешение:«— если его жизнь пойдет наперекосяк, он все-таки в любой момент сможет стать торговцем лошадьми; это дело надежное и доходное — если сын наш не окажется слишком неловким и бестолковым». Со времени богатого событиями Рождества вопрос о выборе Николаем профессии, как ни странно, больше не затрагивался. Во всяком случае, мать воздерживалась от каких бы то ни было высказываний на сей счет и допускала, чтобы барышник <…>

Но мальчик и сам пока не принял решения. У него еще не было воли к будущему — или разве что очень слабая. Теперь он внезапно открывает для себя, что уже перерос прежнюю неуверенность; что у него возникла новая связь, с другим человеком; связь, которая запрещает ему по-прежнему не знать, по какому пути он хочет идти. Он не сомневается, что любит музыку, понимает ее, то есть может читать в ней как в книге. Однако боится, что все и ограничится таким «чтением» (он знает свою слабость по части композиции), что в том<го и состоит его пагубный недостаток — в привычке наслаждаться и грезить, отталкиваясь от созданного другими. Он мог бы усовершенствовать технику клавирной игры. Из него тогда получился бы хороший музыкант-исполнитель — даже такой, что допускает меньше ошибок, чем большинство коллег. Но он сомневается в своей творческой одаренности. Он вот уже несколько дней как знает — с большей определенностью, чем прежде, — что над ним нависает тень отца. Небывалое изобилие, которое <…> ему, хоть и захватило его с небывалой силой, пробудив в нем восхищение умершим, — но вместе с тем сделало малодушным по отношению к самому себе. Это изобилие образов и порывов, это, можно сказать, свирепое совершенство композиции, эта головокружительная игра с полифонией, при которой выплескиваются наружу самые редкостные гармонии, эта непосредственность высказывания, свойственная даже мельчайшей строфе… — самому Николаю определенно никогда не удастся создать что-либо подобное. Все уже предвосхищено. Самобытность той крови, часть которой досталась и ему, уже породила свой самый прекрасный цветок; его же судьба — быть сыном, потомком великого человека; душой, пребывающей на стадии спуска с вершины. — Как, зная все это, он мог бы решиться не выбрать для себя профессию барышника? Что означают все бурные грезы, которыми он питает свои музыкальные фантазии, если результаты его самых сокровенных, самых безудержных усилий сделают из него всего лишь слабого эпигона? Или его талант все же не столь малоценен, как ему кажется перед гигантским иконостасом этой уже готовой, близкой ему музыки? Может, он впал в уныние только потому, что недооценивает ту помощь, которую предоставит ему такой ремесленный инструмент, как основательное музыкальное образование? Что он сумеет предпринять — когда бы то ни