Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

научился обходиться разумнее со своим ближним и его достижениями. Так с незапамятных пор уничтожались <храмы> и соборы, картины, статуи, <стихи>, музыкальные композиции. Правда, кое-где еще высятся остатки каменных построек и кто-то продолжает говорить и писать о выдающихся сооружениях, о дивных произведениях искусства, возвышающих душу. Но в лабораториях уже изобретены бомбы, способные <обратить в пыль> любое произведение искусства. Все красивые слова, которые произносятся об искусстве, культуре, религии, цивилизации, гуманности, — не более чем болтовня. Человек всегда находит предлог, чтобы сровнять с землей то, чем он восхищается, или опрокинуть те нормы, которые еще недавно проповедовались. Он видел египетские пирамиды, ограбил и разрушил их; он видел Фивы и разрушил их; он видел — он захватил Иерусалим и разрушил его. <…> Он видел Лондон и разрушил его; он видел Нью-Йорк и разрушил его. Он видел Берлин и разрушил его; он видел Токио и разрушил его.

Какие города, какие произведения искусства, чьи могилы, чье духовное наследие он, человек, до сей поры пощадил? Никакие, никакие, ничьи. И никогда не будет он что бы то ни было щадить. Он никогда не одержит своего слова, не сохранит верность собственному призванию. Никогда не будет человечным, никогда — правдивым. Никогда не станет заступаться за бедных и угнетенных. Никогда не предоставит особые права гениям, а только — политикам, военачальникам и религиозным лидерам. Он никогда не поставит всё на кон ради того, чтобы возвести новый храм, но выцедит из себя даже последние капли ума, чтобы еще один храм — разрушить. Он никогда в своей сознательной жизни не будет голым — каким был создан, каким рос в материнской утробе, каким его застают врасплох сон и смерть. Только в своих порнографических книжках способен он проявить немного честности. Только мальчики, которые еще не понимают, чем они занимаются на глазах у взрослых, чувствуют, какая это радость — следовать велениям души. Жизненная мудрость человека и созданные им машины с незапамятных пор обрекают его на гибель. Закон, имя которому Бюрократия, с незапамятных пор порабощает его; учение, имя которому Реклама, с незапамятных пор отравляет чумной заразой Слово в его устах[?]. И надеяться он может только на тех, кою сам же с незапамятных пор преследовал. На тех, кого когда-то живьем варил в масле, на медленном огне, и кого сегодня убивает с ничуть не меньшим бесстыдством: на воров, убийц, проституток и гениев. Потому что они словно только что вышли из руки, сотворившей мир, — пусть и как неудачные творения. Они не гонятся за привилегиями, но каждый из них выкраивает для себя какой-то обособленный кусок убогой жизни. Зло, которое они учиняют, — всегда лишь малое зло. Другие же, порядочные, просчитывают, продумывают, обманывают, конструируют, сеют ненависть и конфликты, изобретают на пустом месте государственные и общечеловеческие интересы, проповедуют и агитируют — пока им не удастся учинить какое-то очень большое несчастье, большое зло. — Колай, Колай — я ведь тоже один из тех — из — упомянутых мною изгоев — распознавших в каждой добродетели ложь. Я тоже мог бы делать то, что соответствует человеческой природе, — мог бы тебя — прирезать без всяких угрызений совести. — Я мог бы у тебя — на этом — жертвенном камне — выдрать из наглухо закрытого тела сердце и печень — потому что я точно знаю, что человек никогда — никогда не поступал по-другому. Человек всегда разрушал возвышенное: чудо, выросшее, словно дерево, как и то, что вынашивалось в грезах. — Это — это он делал всегда, с тех пор как стал называться человеком, — и во всех частях света. Повсюду дымятся руины, повсюду околевают животные, повсюду выкорчевываются леса. Если кто-то однажды это обдумает — дойдя до самого истока — и поднимет руку на ближнего, только ради себя, — и не по приказу начальства, не но Божьему повелению, но исключительно по собственному желанию, следуя импульсу поступать так, как это свойственно человеку, — тогда он станет убийцей и сделается желанной добычей для кровожадности других. Тогда другие подучат право (так они говорят) удовлетворить том склонность к агрессии. Ох, Колай, они находят оправдания для всего. Свои оправдания они называют законами. Это всегда будто бы подлые безнравственные <…> враги — те, кого они преследуют и побеждают, чьи города разрушают, с кого сдирают кожу[?], кого топят в реках; чьим женщинам вспарывают животы, чьи могилы вскрывают, чьи виноградники опустошают, чьи леса вырубают, чьи колокола отдают на переплавку, чьи органные трубы ломают, чьих детей обрекают на голодную смерть. У них имеются оправдания. Уж в чем в чем, а в этом они недостатка не испытывают. Противники их молчат. Они же легко находят объяснения тому факту, что бедняки в их странах по-прежнему бедствуют; и точно так же приводят достаточно свидетельств, подтверждающих, что те, на кого они обрушили военные бедствия, являются их злонамеренными врагами. Тот, кто слабее, всегда не прав. Только такой и может быть неправым. Однако все слова — это ложь. Ложь. Ложь. Ложь. Ложь. Молитвы отравлены. Речи политиков полны фальши. Военачальники знают только свое дело. Судьи подкуплены. Газеты жируют на обмане. Ибо они уже доказали и доказывают каждый день, что нацелены лишь на пропаганду ненависти и разрушения. И все же — Колай, сегодня я не буду действовать как человек — я не воспользуюсь правом сильного и не уничтожу тебя. — Меня занимает только эта мысль. Я хочу тебя пощадить — не получив от этого радости, — хотя такое желание противоестественно. Я должен был бы, по крайней мере, любить тебя; но я и это от себя отметаю. Я лишь смотрю на тебя — и вижу, что ты похож на своего отца. — Любить его, такой возможностью я бы не пренебрег. В то время я мог сделать из такой любви пусть грязную, но приятную привычку. Я бы тогда остался на более низкой ступени — как человек, удовлетворяющий сразу много разных желаний. — Однако лес цепко ухватился за меня. — Это ты способен понять только <приблизительно>. Такое одиночество превращает меня в покинутое животное — в человека.

И я вижу, в своей покинутости, какого рода существо представляет собой человек. Мне хотелось бы совершить что-то, соответствующее тому беспредельному проклятию, которое тяготеет над нами. Я хотел бы по меньшей мере осквернить эту землю или этот камень. Осквернить — или оплодотворить. Я уже часто —

Он не закончил фразу. Смотрел на Николая печально, но спокойно.

— Воля к бунту иссякает, когда приходит срок самолично проверить на виселице, сколько весит наше тело