Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

— Ты не свихнулся, Тутайн, — ты просто слишком сильно любил моего отца. Об этом часто говорили в Варберге. Я только боюсь, ты совершишь глупость, если начнешь помогать мне. Но мне так хорошо от этой мысли — что ты не вовсе мною пренебрегаешь.—

— Мы сейчас немного перекусим и выпьем, — предложил Тутайн.

Он потом неоднократно чокался с Николаем, так что тот слегка опьянел. Голова мальчика отяжелела, речь сделалась медленной, <не-правильной и восторженной>. Внезапно он прилег на кровать, вцепился ногтями в грудь Тутайна, вскрикнул — не то горестно, не то радостно. И тут же заснул.

Тутайн ничем не выдал физическую боль, которую почувствовал. И лишь отметил с мрачным удовлетворением, что взаимоотношения между ним и мальчиком уже зашли настолько далеко, насколько это видно по отметинам на его груди. «Своего рода симбиоз, — думал он. — Странно, что такое определение не пришло мне в голову раньше. Придется, видно, смириться с тем, что мальчишка больно царапается и выхватывает у меня изо рта недокуренные сигареты. Впрочем, его губы в самом деле свежи и приятны на вкус». Он достал из пачки новую сигарету. «Как бы то ни было, я в его представлении стою нескольких сотен крон. Знал бы он, сколько человеческой плоти можно на эту сумму выторговать! Сколько согретых постелей!» Он почувствовал, что его сердце от чрезмерного курения стало неспокойным. «Я и сам должен поскорее лечь в приготовленную для меня постель. — Лучше мы оставим это[?] желание. Удовольствие такого рода нам хорошо известно; мы вполне можем заменить его ополовиненным удовольствием. Его губы были приятнее, чем губы шлюхи. Чего еще мне желать в моем положении? Я уже не старшеклассник, который из-за своего невежества ничего, кроме чужих ляжек, не видит. Это в самом деле утешительно — что мальчишка так кротко спит у меня под боком. Я бы охотно поцеловал его еще раз, если бы точно знал, что он не проснется. Он наверняка не учился поцелуям; и все же понимает в них больше, чем какая-нибудь помешанная на танцах барышня. Во всяком случае, ты чувствуешь форму его рта — как если бы сам был едой, которую он собирается проглотить. Я вряд ли ошибаюсь; хотя сейчас зима, я чувствую: из куколки вот-вот выползет мотылек. Я сам свидетель тому, как природа его провоцирует, раскладывая перед ним лживые приманки. Будь это осуществимо, я бы научил его не доверять обещаниям — не верить таким вот головокружительным эмоциям. Но осуществимо, увы, только другое: поддерживать его в моменты томления, восхвалять для него, как <блаженство>, возможность потискать женскую грудь; а когда ему будет грозить падение, его еще и толкнуть — чтобы хотя бы он продолжал <верить> в жизнь, в ее осмысленность, в ее глубинную значимость. Одна вера на двоих. Симбиоз. Я вправе злоупотреблять собою в любых порочных удовольствиях: но мальчик не должен утратить ощущение присутствия в этом мире святости. Свят, свят, свят Господь иудеев и христиан; однако стрекоза, родословное древо которой старше любых религий, на лету срезает мотылькам их ангельские крылья, чтобы они, как сухие листья, падали на землю, — и потом перерабатывает их жадные до совокупления тела в круглые съедобные пилюли. Мы тоже сцеживаем жир у свиней, стоящих в стойле. Но тело Колая, сейчас полупьяное, должно — для меня — стоять на алтаре, будто оно позолочено. Я хочу падать перед ним на колени и молиться. Я хочу нести последствия этой ошибки, моего рождения, вплоть до предназначенного мне — финала. И ведь Он сделал меня здоровым и мужественным, как лишь немногие. — и неустрашимым, как лишь немногие. Он дал мне демона вместо ангела. Он дал мне желание тискать девичьи груди. Он дал мне этого мальчика, для симбиоза. А я, дурак, не предпочел, всему этом); — намылить веревку и повеситься.»

Очень осторожно Тутайн, под одеялом, отодвинулся в сторону, выдохнул в затылок Николаю воздушный поцелуй, зажал одно бедро спящего между своими коленями, разгладил и расправил со всех сторон одеяло.

Только к утру он провалился в свинцовый сон.

*

Николаю пришлось очень постараться, чтобы разбудить его. Тутайну, похоже, возвращение к бодрствующему состоянию далось нелегко. Он стонал, его руки падали, как безжизненные камни, когда мальчик их приподнимал и вновь отпускал. Николай, слегка испугавшийся, даже попытался раздвинуть ему <веки>. Когда наконец к спящему вернулось сознание, его тело, прежде погруженное в бездонность, мгновенно преобразилось. Тутайн проснулся и приласкал товарища по сну. Мальчик не удержался и попросил, чтобы они еще раз поиграли в коня и всадника. Но Тутайн отрицательно качнул головой:

— Мы не вправе портить для хозяев гостиницы еще и второй матрац. Кроме того — мы уже не дети. Вчера тебе приснилось, будто мы каменные. Камни не двигаются, даже если им придана форма каких-то персонажей. Я предлагаю, чтобы мы еще немного спокойно полежали рядом и чтобы каждый, сам по себе, предавался тем мыслям, каким захочет.

Николая такой ответ огорчил. Но Тутайн поцеловал мальчика спокойным долгим поцелуем, провел языком по его сжатым узким губам.

— Я немало удивлен, — сказал он, как бы извиняясь, — тем, что это доставляет тебе столько удовольствия: обманывать собственные чувства и природу. — Колай, юность превращает плоть в роскошный цветок. Отрицать это способен лишь тот, кого Провидение покарало бесчувственностью. Однако цветы быстро вянут. Позже наслаждение ими становится привычкой, о которой мы думаем, что не можем без нее обойтись. Я вот уже сделался заурядно-неуклюжим, как шмель, высасывающий мед из чашечек красного клевера.

Николай ответил не сразу. Он долго лежал, предаваясь своим мыслям, не краснея и не бледнея.

— Ты выпил много кобыльей мочи, — сказал он наконец, — это и для меня создает приятную иллюзию.

Тутайн, похоже, был не очень доволен таким высказыванием. Оно показалось ему подозрительно многозначным. Он нахмурил лоб и сказал недоверчиво, с фальшивым укором:

— Ты иногда бываешь не простодушным, а скорее коварным. Ты ловишь другого на слове, едва тот допускает промашку. От тебя ждут, что ты будешь вести себя как ребенок, но вдруг из тебя вылазит такое соображение, как если бы ты уже имел за плечами жизненный опыт—

— Какого рода опыт ты имеешь в виду? — спросил Николай, удивляясь этим странным словам, но с полнейшей невинностью.

— Опыт общения с людьми, — отрезал Тутайн. — А я принимал тебя за — за — за нетронутого — того, кто еще не становился целью чьих-либо