Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

рамках рожден. — Для мелочных торговцев, распродающих Бога на вес, а Сотворенный мир считающих богадельней, где раздают суп беззубым. — Колай […] — Колай — наша Земля и ее горести красивы только тогда, когда к ним пристально не присматриваешься — и затыкаешь уши. — Похоже, что где-то — в начале всех миров — была допущена ошибка — кто-то изобрел страх и боль. Боюсь, весь Универсум сплошь заполнен ими, вплоть до огня звезд и до льда полюсов. Но, в конце концов, что нам до этого, если существует еще и смерть — если она есть нечто неотменимое — после чего мы уже не воскреснем.

Николай некоторое время молчал. Он, как ни удивительно, чувствовал себя утешенным. Он опять распознал основополагающее свойство своего друга: умение укрепить впавшее в уныние сердце ближнего — посредством <суровой> доброты.

— Я могу вручить тебе четыреста крон —, — сказал младший.

— Это было бы неразумно с твоей стороны — отдать мне всю наличность, — ответил старший. — В Варберге удивятся, если ты вернешься домой с пустыми руками, ведь тебя так щедро снабдили деньгами.

Они договорились, что разделят эту сумму пополам.

После Тутайн продолжал словно одержимый составлять договор: добавлял бессмысленные придаточные предложения, обрамляя то, что и так понятно, темными обоснованиями. Только во второй половине дня он закончил эту работу. Николай должен был одобрить и подписать текст. Он читал только глазами, едва ли ухватывая смысл фраз. Он больше не оказывал сопротивления. Они обменялись экземплярами документа, прежде подписав их своими сокращенными именами — Тайн и Колай. Едва закончилась эта церемония, которая Тутайну представлялась торжественной, как к их столу подошла молодая[?] хозяйка гостиницы и безмятежно произнесла:

— Опять пошел снег.

При этом груди ее, над сердцем, затряслись от радостного или мрачного возбуждения.

— В такое время года это определенно приятно, — ответил Тутайн.

— Это очень приятно, — подтвердила женщина.

Она теперь подошла так близко, что Николай, не протягивая далеко руку, мог бы дотронуться пальцем до ее округлившегося живота. Ему захотелось сделать это — чтобы проверить, твердый живот или эластичный. Но он не стал пробовать; он содрогнулся при мысли, что <его> прихоть могла бы вызвать безмерное несчастье.

— Акке час назад уехал, — проронила хозяйка; потом забрала письменные принадлежности и легконого […] удалилась. После нее на некоторое время остался неопределенный аромат.

— Я немного устал, — сказал Тутайн, — я хотел бы прилечь и отдохнуть. В последние ночи я спал мало. А тебе я советую, пока еще падает мягкий снег, совершить прогулку. Невыразимое облегчение — оказаться вдруг непосредственно причастным к разгрузке снежных туч. Этот белый холодный пух, преобразующий всё —

Они подошли к окну и выглянули наружу. Хлопья падали плотной мягкой пеленой. Так бережно, как только мог, Тутайн одной рукой приобнял Николая за плечи.

— Мне надо было бы встретить тебя на полгода раньше — или позже, — сказал он тихо. — Ты именно сейчас очень робок — а я не умею играть на сложных инструментах — я боюсь их сломать.

— Ты знаешь много всего, — ответил Николай, — я […] знаю мало. Ты не стал поступать со мной грубо. Ты меня пощадил, ты сам в этом наполовину признался. Мне было бы легче повиноваться тебе — <вместо того чтобы самому> — самому брать ответственность. Я ни у кого не могу попросить совета — даже у тебя. То, что я в последние дни делаю и делал — думал и пережил, — так и останется[?] висеть на мне до скончания моей жизни. И я не вправе даже оправдываться тем, что кто-то мне это навязал. Ты тоже оставил мне эту странную свободу — свободу испытывать себя, на что-то решаться, находить себя неполноценным, снова брать равнение на <себя>, хоть я и не питаю подлинного доверия к себе, — но и тебя испытывать, находить различия между тобой и мною. — Тебе не следовало допускать такое. На протяжении одной ночи я чувствовал себя маленьким зверьком в твоей ладони. Этю была моя самая счастливая ночь. С тех пор все покатилось под откос — потому что ты дал мне разрешение самолично искать путь для себя. Возле жертвенного камня ты услышал голос; но ты его не послушался — ты позволил мне жить дальше — не растоптал меня, как разбушевавшийся жеребец порой затаптывает жеребенка — который ему — в его великом невежестве — мешает.

Тутайн позволил своей <руке> соскользнуть с плеча мальчика. Он долго искал подходящие слова — для какого-нибудь ответа.

— Ты меня не понимаешь, — наконец с трудом проговорил он. — Непохожесть твоей и моей конституции разделяет нас, и это неопровержимо. Я не вправе требовать от тебя большего, чем ты способен вынести. Моей любви ты бы не вынес. Такое тщедушное тело, в сочетании с утонченной душой, сломается[?], если станет просто орудием. Во мне есть некая сила, которая уважает тебя так же мало, как и любого другого. Если я дам ей полную волю — считай, ты пропал —

— Если предоставить меня мне самому, я, может, тоже пропаду, — сказал Николай. — Так что разницы тут нет.

— Есть, и еще какая! — возразил Тутайн. — Одно — лишь предположение мальчика; другое — давно доказанный факт. Я того голоса не <послушался> — и никогда больше не послушаюсь. Я знаю, что делаю. Я беру на себя ответственность. Я уже догадываюсь, что ты упрям. И предчувствую трудности нашего совместного будущего. Я почти утратил мужество — и тем не менее буду придерживаться договора. — Я не вправе доверить тебе всё — существуют тайны —

— Да, — сказал Николай, — существуют тайны. — Я тоже —

Он увидел, что Тутайн отошел от окна и собирается покинуть комнату.

— Тайн, Тайн, — крикнул он теперь, — еще никогда ни один человек не говорил со мной о таких вещах, никогда —

Тутайн обернулся на пороге, сказал:

— Я твой друг, Колай, — и теперь, и потом им останусь, — но сейчас я лягу в постель. Я больше не могу. Я больше не в силах говорить с тобой — по крайней мере, в эту минуту. Я должен сперва посоветоваться с самим собою. Над нами навис какой-то рок. Я должен подумать, как мне бороться с ним — и нужно ли вообще с ним бороться — или я просто позволю ему действовать — вообще ничего не стану предпринимать, а буду, как прежде, катиться под откос — закрыв глаза — где-то ведь я останусь лежать — где-то опять буду защищен и в тепле. — Ты уже[?] соблазнил меня на слишком многое. Я не хотел, чтобы мы