Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

— Ты что же, насмехаешься надо мной — или предлагаешь мне милостыню? — спросил Тутайн почти гневно.

— У меня нет задних мыслей, Тайн. Я просто высказал, что думаю, — мое решение. — Я собирался сегодня вечером тихо полежать в постели, наедине с собой, и подумать о тебе и обо мне. Это казалось мне вполне естественным. Во время прогулки я попытался начать. Но ничего не выпало. Ходьба, снегопад, мое случайное настроение этому воспрепятствовали — думаю, голова у меня была почти <пустой>. Мне нужно кое-что наверстать.

— Что ж, осуществи свое желание, — ответил Тутайн. — Я принимаю твои слова как добрый знак: к ним наверняка примешано лишь немного неправды. Ты сегодня во мне не нуждаешься — я же нуждаюсь в тебе еще меньше. Мы можем сказать это друг другу без притворства. Я хочу тебя на всю мою жизнь — не забывай об этом. Но как раз нынешней ночью я вполне без тебя обойдусь. — Мы в этом очень похожи. Все ночи — или ни одной Ты тоже это — возможно — когда-нибудь поймешь. — Хорошего тебе сна, Колай. — Спать полезней, чем думать. Но ты не принуждай себя ни к чему —

Он даже не протянул Николаю руку. Исчез почти беззвучно.

Николай какое-то время, не двигаясь, смотрел ему вслед. После поймал себя на том, что ничего не думает и не ощущает. «Я проголодался», — отметил он с ненавязчивым чувством удовлетворения.

Он подбросил в печку дров; потом уселся за стол, чтобы спокойно наполнить желудок. Еда была вкусной. Ему подумалось, что прошло, наверное, много времени с тех пор, когда он в последний раз ужинал с таким аппетитом. Он прямо-таки физически ощущал, что пища строит его тело, чудесным образом укрепляет)?]. «Какой приятный вечер, — подумал он. — Очень приятный». Он прислушивался к буре снаружи. Дребезжание от ударов снежной крупы в оконные стекла чрезвычайно умиротворяло его ощущения, не усыпляя их. Целый час прошел (мы много читаем, мы и понимаем много или понимаем многое внезапно, за один день), прежде чем он тихо выставил поднос с остатками <ужина> через полуоткрытую дверь в коридор, — и еще полчаса, прежде чем достал из-под кровати ночной горшок, чтобы облегчиться. Он не счел неприличным, как это бывало в прошлые[?] дни, желание воспользоваться такой посудиной (хотя ее наверняка опорожняла и чистила молодая хозяйка): теплая комната казалась столь дружески к нему расположенной, что ему не захотелось ее покидать. Холодный коридор таил в себе что-то пугающее.

_________________________________________________________________________

В то время как Николай в своих четырех деревянных стенах уютно — с полной безответственностью — предавался обновлению собственного жизнеощущения, на другом конце коридора, отделенное лишь холодным пространством пяти гостевых комнат, происходило — с той же безответственностью — нечто соответствующее — что наверняка, узнай он об этом, вытолкнуло бы его из состояния безмятежности. Но он не подвергся испытанию. Такой удар для его души был бы, пожалуй, преждевременным. Его оставили в неведении.

Тутайн услышал, как кто-то тихо стучится к нему. Он, в черной пижаме, быстро пересек комнату, бесшумно нажал дверную ручку. На порог нерешительно ступила молодая женщина в тяжелом, подбитом кроличьим мехом пальто. Тутайн схватил ее за руку, чуть ли не силой затащил в середину комнаты. Потом закрыл дверь на задвижку.

— Я пришла, — сказала она едва слышно. — Вы ведь не против?

Вместо ответа он расстегнул длинный ряд больших потайных пуговиц и потянул шубу с ее плеч. Руки женщины тотчас выскользнули из рукавов, так что мех с глухим шорохом упал на пол. Под шубой у нее была лишь белая ночная рубашка, непритязательный покрой которой вызвал у Тутайна улыбку. «Рубашка Колая красивее», — подумал он.

Теперь он поцеловал женщину, прервав поцелуй вопросом: «Звать-то тебя как?»

— Карла, — ответила она.

— Я такой как есть, — сказал он. — Принимаю всякое заманчивое предложение — и никогда, в главном, не обманываю. Если окажется, что я разбираюсь в этом хуже твоего мужа, ты будешь вправе мне нагрубить.

Он снова приблизился к ней и бесцеремонно схватился за ее груди. Она тихо застонала, шепнула:

— Я принесла пунш. Бутылка спрятана в шубе. Если ты не против, давай сперва выпьем. А я пока снова закутаюсь.

— Что ж, — сказал он, — пусть так. — Он поднял шубу, принялся ее обшаривать. В одном кармане нашел один-единственный бокал, в другом — бутылку. Прежде чем набросить на плечи женщины мех, он освободил ее от рубашки, которую стряхнул[?] вниз. На мгновение лицо Карлы вспыхнуло <пурпуром>; но потом она освоилась с тем, что он с дикарским любопытством ее рассматривает. Ему нравились налитые прелестные формы, эти округлые твердые холмики с туго натянутой белой теплой кожей. Он приставил одну руку к слегка круглящемуся животу, другой нажал сзади на позвоночник, густоволосым затылком приподнял подбородок беременной, вынудив ее откинуть голову назад, и принялся с беспощадной жадностью целовать женские груди, зарываясь в них лицом. Но он, казалось, контролировал свое[?] опьянение или планомерно использовал его как средство воздействия. Она опять застонала и отважилась[?] дотронуться до него ладонями… После этого первого прикосновения она совершенно выходит из себя. Она понимает[?], что ночное приключение не будет лишено <ни> красоты, ни беспощадного насилия. Инстинкт ее не обманывает. Ее первый[?] и, вероятно, последний грех — эта вот супружеская измена, которая не может иметь последствий, которая есть результат благоприятной случайности (сама женщина едва ли сознает, какая греза привела ее сюда), — обретает особый блеск[?] благодаря уверенности в его неизбежности. Этого мужчину — с первого мгновения, когда он переступил порог ее дома, — она полюбила с неодолимой силой. Ночами она рассказывала себе, что он красив, здоров, что у него роскошное тело. Она испытывала странное неукротимое желание: чтобы он благословил ее тело — уже осененное благодатью — еще раз. При всех этих уводящих в сторону мыслях она ни разу не почувствовала отвращения к законному мужу. Она не вступила в противоречие ни с чем, что происходило с ней раньше. Она лишь хотела наколдовать для себя мимолетное непостижимое счастье, наслаждение, нечто преходящее, что потом только как мысленный образ будет сохранять в ней длительность — и воздействовать на нее при всех будущих беременностях, во всех детях; нечто такое, что едва ли соответствует ее статусу, что пребывает по ту сторону от всех учений, которые ей известны, — и даже от ее врожденной