Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

постоянно, даже в свои благонравные часы, относятся к числу проклятых, к тем, кто непрерывно проявляет неспособность выстаивать перед Законом. Такие больше не оправдывают себя, они не предпринимают попыток скорректировать свое чувство. Они наслаждаются редкостной свободой проклятых, которые умирают, не вызывая сострадания. Разделяя тем самым участь лошади и быка, участь всех животных. Я, к сожалению, отдалился от таких людей. Попытка самоубийства, даже если она была совершенной ложью, насильственно толкнула меня обратно к благонравию. Я всегда буду относиться к числу тех, с кем Бог ведет[?] свою отчасти возвышенную, отчасти низменную игру. Я всегда буду примиряться с обстоятельствами, потому что примирился с ними сегодня. То, что я сделал сегодня, — фальшиво. Что бы я ни делал в будущем, тоже всегда будет фальшивым. Сказанное верно в отношении всех моих поступков, это кажется мне вполне очевидным. Я никогда не совершу чего бы то ни было всецело — не доведу до горького конца. Это я предоставляю Другому, тому, кто меня создал. Я достаточно ясно сознаю, что Тутайн многие свои намерения и желания довел-таки до ужасного конца, исполненности, — без помощи[?] Бога — полагаясь только на себя — вложив в это все силы, какими располагает человек. Мои же познания, что примечательно, недейственны. Я не могу ни на что решиться. Я не стану плохим просто потому, что не хочу этого.

Я мог бы стать другим, чем я есть, — поскольку, очевидно, задатки, определяющие мое восприятие, расплывчаты. Я могу обходиться без Бога; однако я не стану его устранять. Я мог бы обойтись и без Тутайна; однако я буду придерживаться нашего договора. Я хотел бы — из упрямства — совершить нечто низменное; но такой поступок характеризовался бы не мерой низменного, а мерой упрямства. Я хотел бы поговорить с Богом о себе — о том, что он обо мне думает — почему вложил мне в нижнюю часть тулова это ужасное и великое чувство. Я хотел бы также пойти к Тутайну, чтобы он неистовствовал с этим моим чувством, пока не истерзает меня окончательно. Но я кротко лежу здесь, в своей постели, и обсуждаю свои несущественные душевные и телесные проблемы с самим собой. Всегда одинаковым, ни к чему не обязывающим манером я ощупываю себя — своими рассуждениями. Я не бросаюсь на пол, чтобы помолиться. Встреча с Тутайном уже перестала быть для меня чудом — чувство, поначалу столь мощно овладевшее мною, уже далеко от ощущения вины. Если я хотя бы мгновение не буду концентрировать свои мысли, все для меня рассеется. Я больше не знаю, о чем я спрашиваю; еще меньше — чего я хочу. Обескураживающий Неответ удовлетворяет меня. —»

Эти слова, которые он выстраивал в своем мозгу, на самом деле не соответствовали его переживаниям и его инстинкту. Они были вполне заурядными и умеренными и лишь примыкали к действительным процессам в его душе. Его речь к Богу не соотносилась с теми ужасными и сверкающими образами, посредством которых он приближался к Неведомому. Своим здравым смыслом он умалял ту сущность, которую пока еще не мог погасить в себе, — превращая ее в Противника и только. Мало-помалу на душе у него стало тоскливо. Он по меньшей мере догадывался, что[?] религиозное и нравственное не образуют того единства, доказать наличие которого стремятся все поверхностные наставники. Природа — или принцип Природы — навязывала себя его чувствам как аморальный фактор Творения. Если бы усталость постепенно не застопорила его разговор с собой, он, очень может быть, опять схватился бы за нож. Его мысли — или, правильнее сказать, слова, которые он извлекал из мыслей, — не приводили ни к какой системе. Они изливались в бесконечное: в упреки, созерцание, смирение. Его симпатия к Тутайну снова возросла, потому что чудо этой встречи должно было наполниться более чистой материей. Но он не утруждал свои чувства; он наколдовывал большую любовь посредством здравого смысла. Он усиливал чувство словами: «Будь он даже плохим человеком и ветхим от старости, я бы все равно его любил. Я люблю его, хотя он плохой человек и находится в неблагоприятном для меня возрасте. Но он ведь вовсе не плохой человек, а только проклятый — тот, кто многое познал и с кем трудно иметь дело, поскольку его принуждают умалчивать о большей части того, что он знает. Так Тутайн утратил — в его представлении — все границы и все конкретные качества. Он теперь едва ли отличался от Бога, который носит седую бороду, ведет отрешенное старческое существование, но одновременно, будучи молодым и исполненным производящей силы, бесформенно проникает во все вещи, и творит их, и проживает в каждом из своих созданий жизнь, которая и есть подлинное содержание Творения. «Подстраивать случайности — наверняка самое любимое занятие Бога, — сказал себе Николай. — Вряд ли найдется хоть одно исключение из правила случайностей. Случайно птица падает с неба, случайно другую птицу настигает ястреб. Случайно и я встретился с Тутайном — но это уже стало моей судьбой, известной с незапамятных пор, предназначенной для меня. Я не мог бы остановиться ни в какой другой гостинице. А ведь эту было непросто отыскать. Мы оба к чему-то подведены — сведены друг с другом. — Кто, какая сила движет этим движением? С какой целью? Какое удовольствие может она от нас получить? — Я, во всяком случае, не отличаюсь ни особой красотой, ни особой силой. —»

Он знал, что барышник и Хавьер Фалтин, а может, и его мать преодолели в себе веру в персонального бога. Но он не знал, что, собственно, заполнило это место — во всяком случае, не неуклюжий материализм. Зримой оставалась всегда только таинственная светоносная сила сопротивления: любовь к тем, кому причинили несправедливость; готовность прийти на помощь, не ожидая награды; доброе отношение ко всем простодушным, обремененным заботами и гонимым. Меньше осуждения и больше признания. Но — ярость против всех, кто распространяет духовную пустыню, против лгущих учителей и бессердечных бюрократов. Едва ли можно сомневаться в том, что эта система мировидения восходит к тугайну или, по крайней мере, именно им — была укреплена в сердцах его друзей. Почтительная любовь, которую они испытывали к нему, была, казалось, другого, более крупного масштаба, нежели обычная любовь. Его, как они полагали, он должен был искать и найти. — В силу случайности он его нашел. Такое стечение обстоятельств, само по себе, было чем-то чудесным, необъяснимым и даже посреди всякого рода неприятностей продолжало излучать темный блеск, некое обетование. Оно поглощало чувство раскаяния, уже его