Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

живем, луга и скотина на них и леса, побеги ежевики и мох, трогательные зайцы и разъяренные осы, сухая вересковая пустошь. — Но мы думаем о девушке, когда, оставшись в одиночестве, бросаемся в траву, — а не о бескрайних просторах, которые нас окружают.

Николай, внезапно ссутулив спину, как-то осел, пододвинул под себя стул и, заплакав, уткнулся головой в сложенные на столе руки.

— Я никогда не забуду, что ты сегодня сделал мне так хорошо, — всхлипывал он.

— Я тоже — этого не забуду, — ответил Тутайн. — Боюсь только — что для тебя это было чересчур. Мое присутствие выбило тебя из колеи. Вновь и вновь оказывается, что конституция у тебя не самая крепкая. — Мы <должны> приложить все силы, чтобы найти обратный путь к нашему симбиозу. Любые эксцессы нас ослабляют. Я, собственно, даже не знаю, что с нами приключилось сегодня; но мы переступили некую границу — границу благонравия. Было немножко любви, Колай, взаимной любви, — но как раз это наш договор запрещает. — Ты должен как-то иначе отрегулировать отношения с собой. Я не трава, в которую ты можешь броситься.

— Все-таки, Тайн, — ты и это — и это тоже. Я должен всегда мочь выплакаться рядом с тобой. Со мной наверняка еще будут происходить ужасные вещи —

Тутайн теперь погладил волосы мальчика.

— Ужасные вещи естественны, — сказал, запинаясь, старший. — Мы всего лишь такая вот горстка плоти, но мы всегда несем полную ответственность. — Если когда-нибудь случится большое несчастье — если очень большое несчастье постигнет одного из нас — тогда другой должен будет подставить голую грудь, чтобы тот, кого постигла кара, мог на ней выплакаться[?] — выплакаться, прильнув к чужому сердцу — к маленькому коричневому соску — выплакаться до конца — и потом — может быть, навсегда — уйти. — Закон всегда над нами — а судья перед нами. Мы стоим перед своей судьбой как виновные. — Но я защищаю себя — я защищаюсь. Я способен на всё — даже на то, чтобы стать другим, чем я есть —

Позже они оба не помнили, чем закончился этот разговор, как иссякли слезы, выплаканные ими обоими. Николай в конце концов полностью оделся. Они не обнялись еще раз; и все же были утешены, когда покинули эту комнату.

Едва они поднялись из-за стола после завтрака, как появился Акке — закутанный в шубу, обсыпанный белой крупой. Вслед за ним вошел и работник, одетый сходным образом. Эти двое вместе выпили шнапсу. Чуть позже воздух наполнился перезвоном бубенцов. Потом двери распахнулись; поначалу в горницу проникло только неотчетливое бормотание, но вскоре явились они все: господа агенты бумажной фабрики, старосты колонн лесорубов, владельцы лесных участков, торговцы древесиной, крестьяне, лесоводы — запорошенные снегом, <согретые> овчинами или утеплившие себя под темными пиджаками листами газеты. Со двора доносились фырканье лошадей, замирающий звон бубенцов — когда с лошадей снимали сбрую, прежде чем отвести их в конюшню. Друзья не имели возможности узнать, откуда взялось это множество людей, что привело их сюда; но, так или иначе, они теперь были здесь. Они заполнили все помещения. Их разговоры и смех, топанье, чтобы стряхнуть с башмаков снег, громкие требования еды и напитков[?] вернули гостиницу к ее подлинному предназначению. Об уединенности речь больше не могла идти. Теперь это была гостиница Акке и его жены — на обочине дороги, по которой постоянно ездят. И они здесь зарабатывали на хлеб для себя и своих детей, которым еще только предстояло родиться.

Друзья были несколько смущены неожиданным вторжением гостей. Тишина исчезла — а они охотно посидели бы еще немного в том месте, которое нафантазировали себе.

— Люди повсюду занимаются своими делами, — недовольно проронил Тутайн. — Если человек хочет жить, он не может быть исключением. Время нашего пребывания здесь подошло к концу; это совершенно очевидно.

Они прогулялись по глубокому снегу к вокзалу, чтобы узнать предположительное время отбытия поезда. Им не смогли сообщить ничего определенного; однако, в порядке утешения, сказали, что поезд, скорее всего, прибудет через час или два. Они медленно потопали назад. В гостинице дым стоял коромыслом. Карла вызвала живущую по соседству девушку, чтобы та ей помогала. На кухне приготовления шли полным ходом. Месилось тесто в квашне, в докрасна раскаленной духовке надо было перемешивать жаркое. Один из извозчиков подносил и складывал возле печки дрова, а чуть позже даже стал помогать чистить картошку. Тутайн решился проникнуть в эту жаркую мастерскую по производству еды; но его тотчас настиг голос Карлы, выпроваживающий и властный:

— Что тебе здесь понадобилось? Ты видишь, у нас полно дел. Приехали нежданные гости; но у них не должно быть причин для жалоб на нас —

И через секунду она уже отдавала распоряжение, чтобы извозчик растопил печки во всех гостевых комнатах, поскольку заранее никогда не знаешь, не пожелают ли господа после обеда вздремнуть.

— Я только хотел попросить вас, госпожа Карла —, — начал Тутайн.

— Сейчас, сударь, мы не подаем никаких закусок, — отрезала молодая женщина, похоже, возмущенная тем, что он еще не ушел, и своим выпуклым животом пододвинула стоящую с края кастрюлю ближе к середине плиты, — а за напитками обращайтесь к Акке.

Тутайн и Николай выпили у барной стойки по стакану пунша. Акке был в хорошем настроении и разговаривал с ними дружелюбно. Он сказал, что вот теперь все идет, как надо. В гостинице, дескать, так и должно быть — многолюдно и даже немного шумно; господа до сих пор просто не имели случая убедиться, что остановились в хорошо посещаемом заведении.

Они снова отправились к вокзалу. Тутайн казался очень подавленным. Он многократно останавливался в глубоком снегу. Один раз даже как будто решил не идти дальше. Он начал говорить.

— Конституция человека, какой бы она ни была, не должна осуждаться его ближними. «Добропорядочность» слишком часто становится тюрьмой, в которой чахнет нераспознанная — или объявленная недееспособной — душа. Неуемность любовного влечения, если она может развертываться на свободе, не очень опасна. Она оставляет на своем пути сколько-то жертв; вот и всё. Правда, Троя была разрушена из-за Елены. Но ведь эту крепость, как обнаружилось благодаря лопатам археологов, разрушали до основания много раз, столетие за столетием, и никогда больше — из-за любовной похоти. Александр был пьяницей и импотентом; однако его стремление непрерывно усиливать свою класть привело к уничтожению многих земель. Люди восхищаются Наполеоном, страдавшим болезнью печени, и оскорбляют тех телесно здоровых живописцев, которые украшали церкви портретами своих любовниц и мальчиков для утех. Ростовщик или завоеватель мало чем рискует; над скупердяем люди разве