Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

В воздухе чувствовалась весна, но вечер выдался темным. Тутайн, вопреки обыкновению, явился к господину Бьоркману во второй половине дня в пятницу. Он жаждал шнапса, в больших количествах, и не хотел слишком дорого платить. Господин Бьоркман очень удивился, про себя кое-что подумал, но спросил только, не испортил ли Тутайн желудок. Он не получил ответа, однако от предъявления счета воздержался. Тутайн, казалось, под воздействием алкоголя сделался вялым. Он долго сидел за столом, уставясь в пространство. Подобных — наполовину напившихся — молчаливых[?] типов можно увидеть во всех пивных земного шара. Господин Бьоркман едва ли имел время, чтобы отметить для себя это обстоятельство: он обслуживал посетителей и пил сам. Через два часа кельнер поднялся. Когда он вышел на улицу, никто больше не помнил о том, что он здесь недавно побывал. Даже господин Бьоркман тотчас о нем забыл.

Он между тем медленными, но твердыми шагами двигался по направлению к южной части города. Возле шлюза Карла Йохана он вдруг обнаружил, что какой-то мальчик и парень постарше то и дело пересекают ему дорогу — иногда перед ним, иногда за его спиной, — как если бы он каким-то особенным образом привлек их внимание. Он мог бы представить, что это два теленка, которые увидели в руках у человека ведро с молоком и теперь обтанцовывают его, выражая, каждый на свой манер, свою заинтересованность. Поблизости от фонаря он остановился, чтобы рассмотреть их получше. Старшему могло бы быть лет пятнадцать: среднего роста упитанный парень, но одет в какие-то обноски; в черных резиновых сапогах, изначально с […] длинными голенищами, однако наполовину обрезанных, которые прямо-таки символизируют нарастающую запущенность. Шапка на голове — новая. Совсем по-другому выглядел младший, которому на вид было не больше двенадцати-тринадцати. Костюм на нем хорошо сидел и был почти новым. Лыжные ботинки, утепленные суконной подкладкой, удостоверяли защищенность ног. Только головной убор несколько обтрепался. Между этими двумя, казалось, существовала взаимная зависимость. Младший был интеллектом, умом старшего, а старший — вожделенной для младшего телесной завершенностью, вожделением как таковым, однако еще совершенно не окультуренным, прямо-таки невинным или, по крайней мере, не сознающим себя. «Симбиоз, — подумал Тутайн, — удивительный симбиоз. Это интересует меня; но это меня не касается».

Он ускорил шаг, пересек бетонный туннель, толчком распахнул дверь писсуара: отчасти — чтобы окончательно отделить себя от этих мальчишек, если они в самом деле его преследуют; отчасти — чтобы справить нужду.

Они последовали за ним. Он оборачивается — и вот, младший действительно стоит у стеньг, симулируя мочеиспускание, тогда как старший бесцеремонно, вполне простодушно таращится на взрослого мужчину, Тутайна, продолжая вести какой-то пустячный разговор с тринадцатилетним фигляром. Прежде чем Тутайн вышел на улицу, оба исчезли. С двойственным чувством облегчения он отметил для себя, что больше нигде их не видит.

Он вспомнил о своей цели — попасть в южную часть города, — перешел улицу, взглянул вверх, на отвратительную высоту Дома Кооперативного союза, задумался, не подняться ли ему на лифте к ресторану на крыше. Когда он уже наполовину решился на это и двинулся к чугунной решетке лифтовой шахты, ему, совершенно неожиданно, попался по пути некий тип, который держал перед собой газету или часть газеты, раскрыв ее так широко, как только можно, наподобие ширмы или прикрытия. Несомненно, он читал — или делал вид, что читает, потому что было почти темно. «Это и есть вывеска, — подумал Тутайн. — Одна из тех, что распознаваемы именно для моего интеллекта»; и нелепое возбуждение, словно чья-то рука, схватило его за сердце. За вывеской обнаружился тот самый пятнадцатилетний парень. Тутайн остановился.

Он не стал заходить в лифт. Он совершенно забыл о таком намерении, он размышлял — нет — прислушивался; однако из-за сердцебиения не мог ничего расслышать. «Еще ничего не решилось, — пытался он успокоить себя. — Я, того и гляди, <окажусь> втянутым в какую-то мальчишескую проделку — какое-то озорство —». Он ни на что не решился, он только двинулся дальше, вниз, к сортировочной станции возле Городской пристани. Остановился на половине высоты уличной рампы, перегнулся через чугунные перила, стал рассматривать крыши вагонов мертвенно стоящего внизу товарного поезда. Пара, уже слишком хорошо ему знакомая, последовала за ним. «Тут какое-то недоразумение, — думал он. — Не они должны меня преследовать — это я хочу идти за ними. Да — теперь уже я этого хочу. — Если не получится поменяться ролями, я просто прирасту ногами к этому месту —». Они подчинились его желанию, как бы по договоренности. Они прошли мимо. Он слышал стук ботинок младшего по мостовой. Тутайн не оглянулся; он по-прежнему стоял, прислонившись к чугунной решетке, и рассматривал наполненный светом город по ту сторону широкой водной полосы. Ему казалось, будто он смотрит сверху вниз на свой страх, на страх перед бытием, перед своим каков-я-есть-бытием[?]. Это был бледный желтовато-мерцающий страх, размером с сам город, — который лишь в темноте, в которой Тутайн пребывал сейчас, отдалился от него и не соприкасался больше с его лбом. Четыре или пять просвистанных звуков достигли ушей Тутайна — приманивающий зов. Они устремлялись вверх от основания рампы. Там стояла знакомая парочка, взывая к нему словами из этих четырех или пяти звуков. «Все уже решилось, — думал он. — Так подзывают возлюбленного или предопределенного сообщника». Он тронулся с места. Пара у подножия рампы, казалось, теряла терпение. Приманивающий зов прозвучал еще несколько раз. Похоже, свистел всякий раз старший. «Иду», — хотелось ему ответить, но он ничем не выдал, что уже принял решение.

Медленно, очень медленно продвигаются они вперед вдоль подножия крутой и высокой скальной стены. Вновь и вновь раздается мелодия выдуваемых губами звуков. Простодушно, настойчиво — отягощенная виной благая весть. Это старший. Необозримый в темноте <длинный> ряд неподвижных товарных вагонов преграждает троице путь к причалу. Они шагают как бы по узкому ущелью. Тутайн ускоряет свое, прежде неторопливое, преследование. Он приближается к мальчикам, он хочет заговорить. Но эти двое, словно обезьяны, вскарабкиваются на товарные вагоны и, воспользовавшись ступеньками тормозной будки, оказываются по другую сторону состава. Тутайн останавливается на том месте, где они перелезли через вагонную стену, и задумывается, не последовать ли за ними. Он отбрасывает эту идею, поскольку видит, что по ту сторону высится мрачное здание таможни с закрытыми черными глазами-окнами. Однако кто знает, готовы[?] ли они. Правда, он слышит все тот же зов, настоятельный и повторяющийся. Он не трогается с места. Он слышит, как высвистываемые звуки удаляются. Очевидно, быстроногая