Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

Портье рассмеялся.

— Теперь я нагнал на вас страху! У вас что же, совсем пропало желание насладиться девушкой? — Ручаюсь — то, что входит в ваши намерения, не подлежит наказанию.

— Может быть —

— Заметьте, молодой господин Аккермансон, — я не для того взял вас к себе в будку, чтобы… испортить вам игру. Так получилось совершенно вопреки моим планам. Виви — роскошная девица —. Я случайно знаю ее покровителя. Он иногда заходит сюда с другой.

— А Виви здорова —? Если ее друг предпочитает другую —.

— Вы должны принять соответствующие меры — или завтра сходить к врачу. В уборной есть, как обычно, автомат. Впрочем, Виви — вполне надежна. Но я не для того сижу здесь, чтобы давать наставления полудетям.

— Виви влюблена в меня, — говорит Тутайн, — она мне в этом призналась.

— Ее профессия — признаваться в этом, — возражает портье. — Но, может, так оно и есть, если она имела возможность долго вас рассматривать.

Тутайн все еще не хочет покидать будку. Его натура требует, чтобы он смотрел на голую девушку и прикасался к ней; но воля направлена на поиски нужного человека. Из всех мест, известных ему, эта будка, похоже, — самое подходящее, чтобы заводить случайные знакомства. Он не знает, каким образом сделать себя приятным для портье, чтобы тот не воспринимал его как обузу и чтобы… не отправил в постель. Он усиленно думает. Начинает какие-то фразы — и не завершает их.

— А не выпить ли нам, господин портье, по стаканчику — если здесь можно раздобыть что-нибудь крепкое?

Вопрос остается без ответа, поскольку новый посетитель, один, проходит в вестибюль и тут же — к окошечку будки. Он называет свое имя, место жительства. Портье снимает с доски ключ, выталкивает Тутайна из будки, сам перелезает через стулья, хватает чемоданчик приезжего и ведет гостя вверх по лестнице. Тутайн использует эту возможность, снова протискивается в будку и усаживается на дальний стул. Он ждет, будет ли такая дерзость иметь последствия. Он пересчитывает наличность, задумывается, не повысить ли сумму взятки; однако план, формирующийся у него в голове, представляется ему фантастичным. «Если бы я мог оказать этому человеку услугу! — Какую же?»

Портье возвращается. В руке у него бутылка. Похоже, он не замечает, что господин Аккермансон занял его место. Он усаживается на второй стул, откупоривает бутылку. В ней портвейн.

— Я предпочитаю портвейн, — говорит портье, — красный тяжелый портвейн.

Он протирает ладонью горлышко, протягивает полную бутылку Тутайну.

— Пейте вы первым, молодой господин Клас; — но смотрите не поперхнитесь. —

Тутайн подносит бутылку ко рту, пьет, наслаждается. Там, где были его губы, чуть позже оказываются губы портье. Тот с бульканьем отпивает несколько глотков, принуждает Тутайна снова выпить, после чего сам пьет с того же края. В третий раз — тот же ритуал. Бутылка уже наполовину пуста.

— Сколько стоит это вино[?]? — спрашивает Тутайн. — Оно в самом деле превосходное —

— Я точно не знаю. — Скажем, десять крон или двенадцать.

— Думаю, вы его недооцениваете.

— Это в данном случае не столь важно. Я взял его, где оно стояло.

Тутайн кладет на пульт перед окошечком пятнадцать крон. Он в первый раз отваживается составить себе представление о внешности портье. Череп этого человека — почти голый и белый, как бумага; лицо — красное, без возраста; на лбу различим отпечаток околыша фуражки. «Наверняка он женат, — гадает Тутайн, — но лежал во многих чужих постелях — после того как напивался, чтобы придать себе мужества. Дорогой господин Такой-то — вы заблуждаетесь, если принимаете меня за Класа; но я и не господин Аккермансон из Варберга. Однако оставим эти разоблачения. Если вы оценили мой возраст как двадцать лет, то разоблачать вообще нечего. Про вас же я думаю, что вам шестьдесят — и, значит, уже не важно, что у вас за плечами. —»

— Я бы очень охотно узнал и ваше имя, — произносит он вслух.

— Нэсстрём, — отвечает портье. — Альберт Нэсстрём, хорошее шведское имя.

— Почему бы ему не быть хорошим, господин Нэсстрём?

— Не знаю. Просто так иногда говорят. Впрочем — да пейте же — я бы хотел после вас, господин Аккермансон, — после вас —

«Он в самом деле рассматривал мои губы, — размышляет Тутайн. — Я могу быть доволен — теперь он от меня не ускользнет — меня отсюда не выгонит».

Он почти не пьет, только увлажняет горлышко бутылки. Господин Нэсстрём отпивает дюжий глоток и постанывает от удовольствия.

— Этот вечер для меня очень занятный, — говорит он. — Но вот вы кое-что упускаете, как мне сейчас подумалось.

— Я ничего не упускаю, господин Нэсстрём; вы меня еще недостаточно знаете, иначе вы бы поняли. В такое заведение, как это… — сюда приходит много людей. Их никто не знает. Я, во всяком случае, их не знаю. Однако каждый из них несет в себе некую тайну. Это заметно по ним. Возможно, их тайна безвредна — так по большей части и бывает. Тогда это лишь что-то такое, чего мы не знаем и о чем не можем догадаться. Порой это скверная или тяжелая тайна; излучаемое ими — как бы становится видимым — чем — при определенных обстоятельствах — начинает интересоваться полиция. — Господин Нэсстрём, вы таки немножко нагнали на меня страху. Я совершенно незапятнан — или, по крайней мере, чувствую себя незапятнанным. Я никогда не имел дела с полицией. Я бы не хотел, чтобы мое приключение, которое ведь вполне — как бы это сказать — естественно — или простительно, — выродилось в задержание во время полицейской облавы — где мне была бы отведена весьма плачевная роль. Должен признаться, я — в данный момент — совершенно не расположен к тому, чтобы… — непринужденно — и как сердечную отраду — эту девушку, Виви, — обнять.

— Значит, я создал неловкую ситуацию — своей болтовней о полиции. Но я все же не понимаю — двадцатилетний мужчина не должен был бы так легко утратить всякий кураж. — А если я вам поручусь — поручусь как добрый приятель, — что вы здесь в безопасности, словно у Авраама за пазухой, — или, во всяком случае, можете с такой же уверенностью, как господин Клас, неограниченно располагать своей комнатой —

Он <отхлебывает> из бутылки немалый глоток.

— О боже, боже — если бы я был господином Аккермансоном, двадцатилетним — в возрасте всего только двадцати лет, — и тут девушка, кругленькая — чистоплотная — вся из себя как вкуснейший белый хлеб… — Не знаю, как там она в остальном — я