Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

парочка уверена, что он следует за нею, со своей стороны вагонного ряда. Наконец они заметили — возможно, это младший бросился на землю и поглядел в просвет между осями и колесами, — что он уже не играет в их игру, что они опередили его больше, чем намеревались. Они протискиваются между вагонами, опять выныривают на той стороне, где он может их видеть. Он все еще стоит неподвижно, на том же месте. «Интеллект» — тринадцатилетний мальчик — осознает, что приманивание должно быть усилено, что призыв, исходящий от упитанной плоти, не оказал должного воздействия. Он еще раз устраивает маленький спектакль, на сей раз определенно не обусловленный никакой естественной надобностью: наполовину поворачивается к одному из вагонных колес.

Старший товарищ смеется, хрипловато и сдавленно, — вероятно, он видит более яркое зрелище. Однако Тутайн не различает вообще ничего, поскольку слишком темно. Он только представляет себе, что именно ему рекламируют. Младший его заманивает, старший должен стать жертвой. — Тутайн разворачивается и идет назад.

«Я впервые переживаю такое — что меня пытаются соблазнить малолетние, — думает он, ощущая одновременно буйство своих чувств и горькое послевкусие укрощенного желания. — Они сами не понимают, что делают. — Это час убийцы и соответствующее место. Вскоре он, убийца, будет сжимать в объятиях одного из этих двоих — вероятно, невежественную плоть пятнадцатилетнего; он будет лапать теплое тело, и внезапно, там, где мягче всего, холодный нож — Вскрик; но глаза быстро закатятся. И тогда она будет разрушена, эта жизнь. Тогда что-то отойдет в прошлое — что-то, что так заботливо взращивалось природой и людьми. — » Он на мгновение остановился, усмехнулся. «Это прямо-таки приглашение к преступлению, причем очень любезное, и сопротивление такому призыву есть лишь следствие воспитания вкупе с хитроумным здравомыслием. О, я понимаю тебя, моя душа, тебе-то отвращение чуждо! Ты получила инстинкт самосохранения не непосредственно — а через высшую школу дрессуры. Предназначение же твое — как у тех избранных, которых прежде живыми варили в кипящем масле или прибивали к кресту — сегодня их забивают топором —»Он усмехнулся. «Но ведь не может быть, чтобы эти двое — этот симбиоз — влюбились в меня? Или я так красив, что попросту околдовал их юную двойственную душу? Я… уже давно разве что мельком вижу себя в зеркале: комната моя слишком темная. — Нет — дело, конечно, не в этом. Не распознали они во мне поющего бога Аполлона, способного воспламенить их огнем небесной гармонии. Они не рассматривали мое лицо; зато пригляделись к тому, что ниже: к скрытому под одеждой. Маленькие похотливые мерзавцы — которые не понимают, что делают; которые ввязываются в авантюру, не зная, сумеют ли в ней выстоять; которые в своем симбиозе заварили варево из темных сил интеллекта и плоти, не подозревая, что одному из них придется погибнуть, как только их греза, отвердев, станет реальностью. — Нет — нет — этот приманивающий зов, это жалобное требование, эта благая весть о готовности отдаться — не есть их собственное изобретение — они не настолько испорчены. Их лица, когда я на них взглянул, были определенно лишены выражения, и лицо старшего казалось усталым[?] от смутной тревоги, связанной с созреванием; но оно вместе с тем было насыщено незлобивостью. — Нет-нет — их роль состоит в том, чтобы любить… только не меня. — Приманивающему зову их обучил кто-то другой. Они уже стали жертвами, прежде чем их путь пересекся с моим. У них есть подстрекатель, некто Третий. Этого Третьего я и ищу — этого порочного типа, который чем-то торгует. Они же для меня — только дорожные указатели. — » Он опять двинулся вперед, однако нерешительнее, чем прежде. Время от времени он оглядывался. Эти двое следовали за ним; но его новое поведение, похоже, сбивало их с толку, отнимало у них надежду. Старший еще несколько раз попытался свистеть; однако звуки он теперь интонировал неуверенно, и они больше не убеждали. Тутайн решил остановиться еще раз — и заговорить с ними, если они окажутся поблизости. Его стояние на месте, похоже, вновь оживило в них мужество, потребное для авантюры. Они быстро пересекли улицу, преодолели первый пролет лестницы, ведущей вверх по скальной стене. Оттуда пристально, сверху вниз, смотрели на Тутайна, переговаривались, взмахивали руками, свистели. Долго стояли они так — оба мальчика наверху, Тутайн внизу. Как на театральной сцене. Ромео и Джульетта. Ромео ждал, ждал, нерешительно, очень <нерешительно>. Внезапно ему показалось, будто сердце его вскрикнуло от радости. Вверх по лестнице — это и есть путь к Третьему, к торговцу запрещенным товаром. Пятнадцатилетний еще раз свистнул. И тут они все стронулись с места. Мальчишки рванули вверх по ступенькам; Тутайн тоже стал подниматься — когда убедился, что никто из тех, кого это не касается, не может за ним наблюдать. Прежде чем он взобрался до верха Южного холма[?], мальчишки исчезли. Трамваи, ходящие в двух направлениях, по дуге заворачивали на Ренстьернас гата. Проносящиеся мимо автомобили перекрыли ему дорогу. Он не знал, в какую сторону повернуть. Но тут до него снова донесся приманивающий зов, повлек его за собой. Так они и странствовали по улицам города: впереди магнит, вслед за ним — железо. Наконец Тутайн решил, что он у цели. Мальчишки поспешно заскочили в парадное какого-то дома. Все произошло так неожиданно, что он засомневался — какой это был дом, какое парадное. Пока он размышлял, какую видимость лучше придать своему намерению, если на пути у него возникнет непредвиденное препятствие, та дверь опять распахнулась, и теперь из нее вышли три мальчика, причем один из них — старшая, плотская половинка уже знакомой пары — высвистывал приманивающий зов. Тутайн не понял, что произошло. Но он ответил на это требование, хотя и неохотно, из-за своего страха: поплелся вслед за тремя. Опять — широкие улицы, площадь, автомобили, электрические трамваи, идущие или стоящие жители этого города, приманивающий зов, эхо из боковой улочки; эхо обрело облик другого пятнадцатилетнего. Теперь свистят уже трое или четверо. Тутайн видит еще несколько таких, спешащих по улице. И слышит их смех. Он выжидает какое-то время, прежде чем обратиться в бегство. «Поспешишь — людей насмешишь, — тихо говорит он себе. — Их пятеро или шестеро, и они не станут демонстрировать свои голые задницы, это даже дураку ясно —»Он еще успевает вспомнить о развернутой газете, о прогулке между мертвыми товарными вагонами. Потом заставляет себя двинуться прочь, медленно, но с <нарастающим> ускорением. На ближайшем перекрестке он вскакивает в трамвайный вагон. Проезжает несколько остановок, потом спрыгивает с подножки. Он пока