Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

Он, не колеблясь, открывает дверь.

Будка портье.

— Восемь крон, пожалуйста, — говорит человек за стеклом.

«Он сидит в угловом шкафу, — думает Тутайн. — Нет, в исповедальне, в прозрачной исповедальне. Ему исповедуются в плотских грехах — и он отпускает их, потому что за это платят. Заплатить надо наперед».

Он сует портье, в его окошечко, десять крон.

— Ваше имя, пожалуйста.

«Души здесь идентифицируются, — думает Тутайн, — Но клиенты мухлюют. На исповеди всегда мухлюют». Вслух он говорит:

— Аккермансон.

— Слишком длинно, — говорит портье.

Тутайн, как кажется ему, видит, что тот записывает: «Клас».

— Место вашего проживания, пожалуйста.

Тутайн делает вид, будто не услышал вопроса. Он размышляет.

— Вы же не можете не знать, где живете?!

— Варберг, — говорит Тутайн.

Его спутницу записывают как Виви.

Им выдают ключ с номером. Они поднимаются по узкой, очень чистой, покрытой дорожкой лестнице. Перед дверью комнаты, которую им отвели, Тутайн внезапно делает «поворот кругом». Прежде вручив девушке шляпу и пальто.

— Заходи, Виви, — говорит он, — и готовься, я сейчас вернусь — или, точнее, вернусь в течение часа.

Он поспешно спускается вниз. Подходит к окошечку стеклянной исповедальни.

— Я ваш коллега, господин портье, и я бы очень охотно немного поболтал с вами.

Человек в будке явно теряет спокойствие. Он поднимается с места. Он открывает, сбоку, узкую дверцу и выходит наружу.

— Если вы из полиции, — говорит он торжественно, — я попрошу вас предъявить документы.

Тутайн не знает, не повел ли он себя по-дурацки; но знает, что деньги исправляют всё.

— Я не из полиции, — говорит он, — я кельнер —. Для меня самое большое удовольствие — с незапамятных пор — сидеть в засаде — подсматривать за людьми — и таким образом не только мою совесть, но и совесть других — пусть даже только поверхностно — подвергать испытанию.

Портье отеля «Quilibet», хоть и не понял ничего из неожиданного сообщения, от предложенных купюр не отказывается.

— Чего вы, собственно, хотите? — спрашивает он.

— Ну, — говорит Тутайн, — пока что речь идет лишь о техническом распорядке. Я бы хотел подсесть к вам в этот ящик — и поболтать с вами.

Портье задумчиво трясет головой, но в качестве ответа на ум ему приходит только встречный вопрос:

— А как же Виви?

— Она ляжет в постель, — говорит Тутайн. — Я уже подготовил ее к тому, что ближайший час ей придется провести в одиночестве.

— Вы ведь очень молоды, — говорит портье. — И вроде должны были бы проявить больше пыла. — Или у вас актерская лихорадка? Вы что же, в первый раз?

— Пустите меня в этот ящик, — настаивает Тутайн. Ему все равно, как портье истолкует его желание — лишь бы хоть как-то истолковал и преодолел свое недоверие.

— Здесь в Стокгольме, да, — с запозданием отвечает он на вопрос. — Я ведь из Варберга.

— Значит, вас действительно зовут Аккермансон?

— Вы правильно запомнили, — подтверждает Тутайн.

Они обмениваются еще какими-то ненужными репликами и вопросами. Наконец портье признается, что его совсем не обрадовало требование гостя и что он ни за что не согласился бы, не имей господин Аккермансон такую приятную внешность и — в свои двадцать лет — лицо такой известковой белизны, как у девственницы меж свадебных простыней.

Тутайн хватается за сердце, судорожно глотает воздух.

— Но я значительно старше —, — только и может он прошептать.

Портье снисходительно улыбается.

Они с трудом протаскивают второй[?] стул сквозь узкий дверной проем будки, покрашенной под красное дерево. Едва эти приготовления заканчиваются, являются первые посетители. Теперь как бы само собой получается так, что они оба влезают в стеклянный ящик и там исполняют свои должностные обязанности. Задавая вопросы — один; сохраняя молчание — другой. «Исповедующийся», пожилой господин, вносит плату за отпущение грехов — называет фальшивое имя — живет в Стокгольме. Раздосадованная промедлением девица заглядывает в окошечко, но сразу улыбается, когда ее взгляд соскальзывает с портье на Тутайна. Им обоим выдают ключ, и парочка, поднявшись по лестнице, исчезает.

— Меня зовут не Клас, — говорит Тутайн, который теперь ясно прочитал, как его окрестил портье.

— Не имеет значения, — отвечает сидящий рядом с ним. — Закон позволяет каждому сохранять в поездках анонимность. Но человек должен в любой момент легализовать себя перед полицейским — если тот появится и потребует этого.

— Но меня зовут Аккермансон, — упорствует Тутайн, озадачивая портье, поскольку тому молодой человек поначалу не показался глупым. — А как часто, если позволите поинтересоваться, полиция проверяет — гостей этого заведения?

— Гостей, то есть всех гостей, она не проверяет никогда, такого еще не случалось; всегда — только выборочно. Я не знаю ни их правил, ни кого они ищут. — Полиция иногда досматривает, кто сюда приходит и кто уходит. Но и такое случается лишь изредка — если где-то произошло что-то, вызывающее тревогу. Я поначалу предположил, как вы наверняка помните, что вы — чиновник уголовной полиции. И потребовал, чтобы вы показали ваш значок. Как ни странно, в последнее время мы — безо всяких оснований — несколько раз переживали нежелательные визиты. А бывает, проходит целый год, и никто нас не беспокоит.

— Я очень ценю возможность узнать все это, — сказал Тутайн. — Гостям, наверное, крайне неприятно — когда их таким манером выдергивают из благодатного сна — а может — и из еще более завидного состояния.

— Они вообще ничего не замечают. Полиция старается не мешать влюбленным парам. У нас здесь не бордель, юноша. Мы не сдаем девушек внаем. У нас просто живут. Конечно, вселиться к нам может каждый и с любым багажом. В этом мы не отличаемся от первоклассных отелей. По отношению к нам проявляют великодушие. Полиция только проверяет списки приезжих. —

— Но ведь имена там фальшивые — даже мое.

— Разумеется. И полиция это хорошо знает. Однако некоторые фальшивые имена настолько часто всплывают[?] в каких-то списках приезжих, что становятся не хуже настоящих. Важны именно они. А может, они тоже неважны, и перелистывание гостевой книги — всего лишь формальность.

— Это в высшей степени странно, — говорит Тутайн, — и совершенно неубедительно; почему же тогда вы, господин портье, написали там, где должно стоять мое имя, «Клас»?

— Клас, — говорит портье, — это тот, до кого полиции вообще нет дела, к кому она точно не проявит интерес; я его проверял: он новичок, красивый простак, как и вы; ему наверняка позволят спокойно спать, даже если произойдет десять убийств; и даже если сюда случайно заявится его собственный отец, он не узнает, что сын здесь. Мы относимся к своим гостям со всем уважением.

— Вы, значит, определенно полагаете, что если сюда заглянет чиновник криминальной