Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

пажам, то все же относятся к ним с презрением; банкротство терпит любой банкир, хотя бы раз в жизни; а на извращенность вообще никто не реагирует, она может вызвать разве только улыбку. Чтобы сохранить видимость совершенной наивности, полиция посылает в такие места только деликатнейших комиссаров — в черном пиджачном костюме с полосатыми брюками, если не вообще во фраке и цилиндре, со строжайшим предписанием избегать любой формы привлечения внимания. — Идиллия остается ненарушенной, даже если кто-то, уединившись у себя в номере, вешается или стреляется. Там повсюду — двойные двери с мягкой обивкой. — Постояльцы, которые останавливаются у нас, по сути, не отличаются от людей большого света — они просто — более уязвимы. С ними обращаются откровеннее, беспощаднее. Владелица этого заведения — оно принадлежит женщине — задумала дерзкую вещь — пару десятилетий назад: организовать маленький отель по образцу большого, первоклассного, но не непосредственно под хвостом королевского конного монумента, а, так сказать, на его цоколе — довольно далеко внизу. По ее задумке здесь должны были останавливаться путешественники, приезжающие по железной дороге, — какие бывают повсюду; но также люди с пустыми кошельками, девицы легкого поведения, истеричные домохозяйки с их трубочистами, неплатежеспособные на данный момент управляющие почтовыми кассами… и, Бога ради, мальчишки с панели, уж если без них не обойтись; ведь не кто иной, как Он Сам, сотворил их такими. Очень скоро оказалось, что столь пеструю клиентуру невозможно распределить по двадцати пяти комнатам. К тому же возле цоколя монумента все выглядит довольно убого. Путешественникам, которые останавливаются у нас, говорят, чтобы пощадить их чувства, что это отель третьего класса. Но потом они всегда бывают довольны (у нас даже образовалась маленькая группа постоянных клиентов, из провинции), потому что здесь с ними обращаются как с элитой; и все же перед дверью, прежде чем они входят, что-то кажется им сомнительным; и большинство из них поворачивают назад. Репутация у нашего отеля плохая — по двум причинам. Во-первых, нам пришлось замуровать вход в обеденный зал. Здесь нельзя отмечать праздники — или разве что такие, которые рассчитаны на двоих. Здесь по большей части все очень убого —. — Такая пара, как вы и Виви — отрада для глаз, — у нас большая редкость. — Посетители обычно вполне довольствуются несколькими рюмками шнапса или бутылкой вина — это все обеспечивает госпожа Эриксон — так зовут хозяйку, — или же я по совместительству беру снабжение на себя, как произошло сегодня, потому что сама владелица заведения отправилась в оперный театр. Она должна время от времени слушать музыку, чтобы не впасть в меланхолию. Нехорошо, когда человек испытывает меланхолию, особенно если к этому прибавляется экстраординарная телесная полнота. Госпожа Эриксон — очень тучная. Ее сердце полностью покрыто жиром; но держится она мужественно. — Однако вернемся ко второй причине нашей плохой репутации: посетители с панели чувствуют себя неуютно под нашей крышей — они нам не доверяют — потому что здесь соблюдаются правила гостиничного бизнеса — пусть и с некоторыми поблажками. Мы представляем собой отель и остаемся отелем. Любовная пара в нашем представлении — это всегда именно пара — два молодых человека не могут жить у нас на английский манер, но получают раздельные комнаты. — А вот кто любит друг друга, не имея брачного свидетельства, те предпочитают жить в третьем классе — что и открывает нам узкий просвет для существования. У нас также есть постоянная клиентура с панели. Виви привела вас именно сюда. За это наше заведение ей благодарно. — К сожалению, мы, что несправедливо, лишены той защиты, какую дарует безупречная репутация; такой недостаток невозможно полностью утаить. На нас возлагают, как груз, такие факты, которые, случись они где-то в другом месте, показались бы не столь вопиющими. Ведь факты, всегда, — лишь истолкования действительности. — На отель-люкс все заинтересованные лица смотрят иначе, нежели на дом свиданий. Никакого равенства перед законом не существует, это написано над порталом любого судебного заведения. До перепроверки несправедливых приговоров дело никогда не доходит: в ней заинтересованы только пострадавшие, а не общественная мораль. — Я лишь говорю это, но не собираюсь с убежденностью отстаивать. Здесь, на своем посту в будке, я постоянно сталкиваюсь с высокой степенью нереальности. Люди не представляют собой нечто стабильное. Они неидентичны своему поведению и своей одежде —

— Простите, господин Нэсстрём, что я вас перебиваю. — Я уже понял суть вашего рассказа. Не очень понятна для меня только госпожа Эриксон, главный персонаж. Я ведь ее не знаю; что портит мою позицию по отношению к ней. Возможно, я с ней познакомлюсь еще сегодня — или, по крайней мере, увижу, как она вернется из оперы.

— В последнем я сомневаюсь, — сказал господин Нэсстрём. — Она имеет свои привычки, как и все мы. Порой — когда она покидает заведение — ей потом не хочется возвращаться. Она даже не знает почему. У нее, значит, есть привычка: вместе с одной подругой — очень старой знакомой — посещать оперу — не особенно часто — и потом проводить ночь у этой подруги. На следующий день, еще до полудня, она появляется в отеле, успев совладать с собой, и берет дела на себя — теперь уже безропотно.

— Это ее привычка, — сказал Тутайн, — тут нечего объяснять.

— Оно само собой объясняется, — сказал портье. — Ожирение сердца; такая тучность, что хозяйка не может увидеть хлеб, лежащий перед ней на столе. — Это результат воздействия нескольких десятилетий. Молодость и красота, увы, — лишь станции на жизненном пути.

— Госпожа Эриксон была когда-нибудь замужем? — спросил Тутайн.

— Вам бы лучше пойти к Виви — вместо того чтобы интересоваться прошлым, которое уже полностью забыто — в которое продолжают верить разве что два или три человека.

— Я пойду к Виви, господин Нэсстрём, это ведь уже решено; но я бы охотно — прежде — еще немного послушал вас. Эти старые истории — истории, которые — по вашему мнению — относятся ко времени до моего рождения, необычайно меня возбуждают. Как духовная субстанция — как еще-не-призванные, — мы ведь уже присутствовали во всех прошедших временах — поскольку не были привязаны к какому-то одному месту. И об этом мы ничего не знаем.

— Это все философия, — сказал портье, — а в ней я не разбираюсь. Что же вы хотели бы узнать, господин Аккермансон? — Мне следует, пожалуй, придерживаться вашего вопроса. — Да, госпожа Эриксон была замужем — правда, лишь короткое время. Речь идет об одной из тех чудовищных историй, которые выдумывает для себя милый Боженька. Их очень много. Ими полнятся газеты, полицейские