Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

В одном из кварталов гаснут последние светлые окна. Бесполезное уличное освещение, эта излучаемая манифестация далеких, не знающих покоя турбин, пока остается — бессердечный свет, порождаемый водой или углем. Тутайн одинок здесь больше, чем в лесу. Больше, чем в одинокой лодке между небом и морем. Бесплодное одиночество. — Какой-то мужчина идет ему навстречу. Мужчина задевает рукой его руку. Секунду они смотрят в глаза друг другу. Ни один из них не догадывается, о чем думает другой. Таковы все людские встречи.

«Это был он», — думает Тутайн; он уже перестал об этом думать. Он жалеет, что пустился в такое странствие. Он решает скорее вернуться к себе, чтобы <наконец> поспать.

Это уже стало привычкой, что он поднимает со стола маленькую лампу и рассматривает свое отражение в зеркале. На сей раз он развлекает себя таким разговором: «Больше, чем в зеркале на стене, мы проверяем себя посредством наших мыслей и чувств. Возвышенные мысли и большие чувства отражают нас так, что мы выглядим красивыми или даже, под воздействием полезных усилий, становимся еще красивее, тогда как близость бездны искажает наши черты — Насколько же по-другому судят о нас те, кому мы шагаем навстречу во плоти! Они распознают редкостную смесь из результата естественного развития, коему не может воспрепятствовать человеческая вина, и того, что привнесено конкретным днем или часом и может включать в себя здоровье, болезнь, усталость, бодрость, исступление, сдержанность, озабоченность <или> чувство удовлетворения. И они говорят обо мне, этой странствующей смеси, что я красив и молод. Я за последние недели помолодел. От сорокалетнего возраста вернулся к двадцатилетнему. Когда мое[?] тело худеет, оно омолаживается, когда бледнеет, становится красивее. Кобылья моча продолжает во мне свое действие. Странная воля к бытию, к бытию в красивом теле, наверное, заложена мне в спинной мозг — это безусловная воля, которую не Moiyr поколебать ни исступленные выходки и сознание своей вины, ни аскеза и скорбь. Но ведь молодых и красивых грабителей церквей тоже варили в кипящем масле — палачей такой[?] результат естественного развития не остановит. — Когда же, собственно, я в последний раз был двадцатилетним перед <самим> собой?

Он опустил руку, державшую лампу, поставил лампу на место, быстро разделся. И сразу провалился в сон. Через три часа поднялся, снова накинул на себя одежду и спустя пятнадцать минут уже опять стоял перед отелем «Quilibet». Словно по договоренности, входная дверь именно в этот момент растворилась, и из нее вышел господин Нэсстрём. Его взгляд тотчас упал на Тутайна, и он очень удивился.

— Неужели вы, господин Аккермансон, провели всю ночь на улице? — осторожно спросил он, уже заранее опасаясь, что получит утвердительный ответ.

— Да, господин Нэсстрём, вы ведь были так беспощадны ко мне, — ответил тот, с кем он заговорил. — Где-то я ведь должен был находиться, и наверняка самое разумное, что я мог сделать, — для согрева прогуливаться взад и вперед по тротуарам.

— Никогда не слышал ничего подобного, — смалодушничал господин Нэсстрём. — Это не входило в мои намерения.

Он, однако, не счел нужным объяснить, что хочет этим сказать. Сожаление его тоже было вполне заурядным: он слишком устал, чтобы заняться всесторонним прощупыванием странного поведения молодого человека.

К тому же случившееся обладает тем нехорошим свойством, что оно уже случилось. В нем невозможно ничего изменить. Портье двинулся прочь, желая вернуться к себе, — однако медленнее, чем обычно. Он обернулся и гаркнул на всю ширь улицы: «Входите же, господин Аккермансон, Юрьё приготовит для вас чашечку кофе. —»

Дверь отеля опять захлопнулась. Тутайн позвонил. Молодой человек, Юрьё, открыл ему. И поначалу ни о чем не спросил. Но поскольку Тутайн в тесном вестибюле опустился на стул, стоящий перед будкой портье, какой-то разговор, пусть и скудный, неизбежно должен был завязаться. Для начала Юрьё обошел вокруг чужака, рассматривая его с любопытством, смахивающим на бесстыдство: но Юрьё не был бесстыжим, он даже не хотел быть навязчивым; просто его душа, до того момента слепая, внезапно сделалась зрячей. Она воспринимала Тутайна как нечто сияющее. Рядом с чистейшим пламенным образом Бога Юрьё впервые увидел блеск человека: человеческое лицо, которое было белым и ясным, чистым, как снег. Юрьё от радости едва не впал в отчаяние. — Тутайн, в свою очередь, тоже рассматривал Юрьё, чьи веки[?] теперь были открыты, а глаза светились янтарно-коричневым, смешанным с морской зеленью: с кроткой добротой обратились они на гостя. Лицо Юрьё наполнилось цветом, обрело красноватый оттенок, и расчесанные каштановые волосы курчавились надолбом. «Он — полная противоположность моей души, — повторял про себя тугайн, — но и с ним можно воровать лошадей».

Юрьё отступил на несколько шагов, чтобы рассматривать гостя непринужденнее. Но он не мог насытиться. Им овладело чувство неудовлетворенности, вообще-то для него чуждое. Так что в конце концов он спросил:

— Господин здесь кого-то ожидает?

— Нет — собственно, нет — я просто хотел бы переждать здесь ближайшие часы — поскольку предпочитаю это место улице.

Юрьё[?] был настолько ошеломлен таким ответом, что даже запыхтел. Его невозмутимость, вообще-то ненарушимая, вдруг превратилась в свою противоположность.

— Но вы связываете какое-то намерение с вашим пребыванием здесь, не так ли? — продолжал он расспросы, не меняя хрипловато-добродушного тона.

— Я гость этого заведения, — объяснил Тутайн. — И проживаю в комнате номер шесть. Моя спутница еще спит. Сам же я не могу сейчас спать. Я хотел бы вас попросить принести мне, при случае, чашку кофе.

— Ох, — откликнулся Юрьё, — ох… — Вы, значит, и есть тот самый господин Аккермансон — ну да. Теперь я многое понимаю. Господин Нэсстрём рассказал мне про вас. Я сейчас же принесу вам кофе —

Отель, казалось, проснулся. Тутайн увидел, как два господина, один за другим, так поспешно спустились по лестнице, будто спасались бегством. На <их> лицах читалось отвращение.

«Каждый час отличается от другого, — думал Тутайн. — Утро не тождественно вечеру. Мы и сами никогда не бываем тождественны себе. Когда мы полностью воплощаем свое отражение в зеркале? Разве этот Юрьё не есть обманка? Чего я здесь ищу? — Меньше всего я искал встречи с ним. И все же я не знаю, почему сижу здесь, если не ради него. Встречи — самое непостижимое —»

Теперь еще и две дамы — очевидно, недавние подружки обратившихся в бегство господ — продефилировали мимо Тутайна. Они обменивались впечатлениями; прежде чем выйти на улицу, обе глянули в зеркало, подкрасили губы и каждая подправила себе искусственный локон, выбивающийся из-под дерзкой шляпки.

«Они непостижимо уродливы, — думал Тутайн, — но еще и непостижимо